Уилл Гомперц – Думай как художник, или Как сделать жизнь более креативной, не отрезая себе ухо (страница 10)
Ротенберг просил участников эксперимента объяснить, что именно, по их мнению, навеяло поэту этот образ. Большинство предположили, что он родился из реальных наблюдений. Один сказал, что поэт, наверное, смотрел на дорогу, когда на нее упал яркий солнечный луч, который он сравнил с ракетой. Другой подумал, что поэт ехал солнечным днем в машине, и ему (или ей) почудилось, что он (или она) летит в ракете. Оба ошиблись.
На самом деле, объясняет Ротенберг, поэту одновременно вспомнились два отдельных слова –
Эта загадка пробудила подсознание поэта, заставив работать ассоциативное мышление; ему вспомнилось выражение «солнечный свет», а следом – «луч солнца, упавший на дорогу». Из этих сочетаний и родилась метафора. Поэт взял две «дискретные единицы» («дорога» и «ракета»), втиснул их в одно и то же семантическое пространство и запустил креативный процесс, переведя мозг в режим решения задачи. Это и есть творческое мышление, для которого требуется работа воображения. Ее результат мы воспринимаем как заветный миг озарения.
Часто новый элемент в грандиозной идее является грубым нарушением сложившихся правил.
Так рождаются идеи. Необычные комбинации, сочетание старого и нового – и есть источник оригинальных идей.
Разумеется, из сказанного вовсе не следует, что любая новая идея прекрасна и имеет какую-либо ценность. Идея бывает качественной, когда она касается предмета, в котором мы хорошо разбираемся и которым увлечены. Спешу обрадовать читателей, особенно тех из них, кто не причисляет себя к творческим личностям: в силу индивидуальных свойств своего характера и темперамента каждый человек способен порождать неочевидные, уникальные ассоциации. Ни у кого на свете не возникает и не может возникнуть такая же ассоциация, как у вас.
Новый элемент особенно блестящей идеи часто кажется грубым нарушением правил. Смена места жительства или работы, конфликт или несчастье – все это стимулирует наш мозг к поиску новых связей между явлениями и предметами. В наши дни главным нарушителем привычного порядка вещей стали новые технологии, благодаря которым стало возможным то, о чем раньше мы и не мечтали.
Возьмем, например, старую как мир идею энциклопедии и попробуем применить ее в век интернета. Раз – и вот вам Википедия.
Аналогичные процессы происходят и в обществе: то, что прежде считалось невозможным, становится реальностью. Вспомним хотя бы роман Д. Г. Лоуренса «Любовник леди Чаттерлей» с его натуралистичным и подробным описанием любовных сцен. В Великобритании его полный текст на протяжении более 30 лет находился под цензурным запретом, который был по решению суда снят лишь в 1960 году. Богохульство и внебрачные половые связи существовали всегда, но отныне об этом стало допустимым писать в литературных произведениях. Английские писатели с удовольствием воспользовались открывшейся возможностью, и на свет появились смелые для своего времени сочинения, от изобилующего бранными словами стихотворения Филипа Ларкина «И еще одна заповедь» до провокативной пьесы Джо Ортона «Развлекая мистера Слоуна».
Этих двух авторов можно считать последователями Лоуренса. В чем-то они его копировали – во всяком случае, пару идей они точно украли у него. В творческой среде подобное не редкость, хотя об этом мало говорят. Французский писатель Эмиль Золя сказал, что «произведение искусства – это уголок мироздания, увиденный сквозь призму определенного темперамента». Иными словами, творчество есть не что иное, как представление давно существующих предметов и идей, прошедших через фильтр восприятия и эмоциональных переживаний отдельного индивидуума.
Как правило, все начинается с банального присвоения чужих идей. Известно высказывание, вроде бы принадлежащее Пикассо: «Хорошие художники копируют, великие крадут». Этот афоризм не блещет новизной, что неудивительно: он в ходу уже не первую сотню лет. Пикассо украл его у Вольтера – великого французского писателя эпохи Просвещения. За два столетия до Пикассо Вольтер обронил: «Хорошее подражание – самая безупречная оригинальность».
Список гениальных творцов, готовых признаться в краже интеллектуальной собственности, включает Исаака Ньютона, сказавшего: «Если я и видел так далеко, то лишь благодаря тому, что стоял на плечах гигантов», и Альберта Эйнштейна, несколько веков спустя заметившего: «Секрет творчества состоит в умении скрывать источники своего вдохновения».
Признаваться в том, что они чем-то обязаны своим великим предшественникам, этих достойных людей побуждала не ложная скромность, не отсутствие веры в себя, а настоятельная потребность сказать нам нечто важное. Они не хотели вводить нас в заблуждение или создавать у нас превратное представление о природе творчества и стремились оградить нас от соблазна смотреть на их достижения слишком романтическим взглядом и принимать их за небожителей, осененных божественным вдохновением. Бесспорно, и Ньютон, и Эйнштейн были гениями, но кое в чем они, пожалуй, не так уж отличались от нас.
Они понимали, что не существует оригинальности в чистом виде. Но им, как и каждому из нас, требовался стимул, способный вызвать ответную реакцию и помочь сделать шаг вперед. Сезанн, размышляя над своими новаторскими для конца XIX века экспериментами с двойной перспективой, нашел для их описания изящную формулировку, указав, что он всего лишь добавил к цепи еще одно звено.
Если я и видел дальше, то благодаря тому, что стоял на плечах гигантов.
Таким же новатором был основоположник кубизма Пикассо. Но разве он взял эту идею из воздуха? Нет. Он просто добавил еще одно звено к цепи открытий, сделанных величайшим художником предыдущего поколения, известным под именем Поля Сезанна.
Вернемся к афоризму Пикассо. На первый взгляд может показаться, что он проводит резкую грань между хорошим и гениальным художником. На самом деле его мысль тоньше. Он не противопоставляет две разные философии, а описывает процесс, в результате которого хороший живописец превращается в великого.
Пикассо сравнивает этот процесс с путешествием. Невозможно стать великим на счет раз, утверждает он, – для начала надо стать просто хорошим художником. Другого способа нет.
Любой причастный к творчеству человек, будь то балерина или инженер, начинает с того, что копирует работу профессионалов. Это наш способ учиться. Дети слушают музыку и нота за нотой пытаются ее воспроизвести. Будущие писатели читают любимые романы, стремясь освоить стиль автора. Молодые художники годами ходят в холодные музейные залы и копируют шедевры мастеров. Они учатся. Прежде чем бросать кому-либо вызов, надо наловчиться ему подражать.
Посмотрите на ранние работы любого художника, и вы увидите, подражателя, стремящегося обрести собственный голос.
Это переходный период – время освоения основ, овладения техникой ремесла, знакомства с тонкостями своего вида искусства, а если повезет – время определения того места в цепи, в котором он сможет добавить свое звено.
Посмотрите на ранние работы любого художника, и вы увидите, что перед вами – подражатель, который еще не успел обрести собственный голос. Вы оказываетесь свидетелем на месте преступления – кражи, о которой говорит Пикассо. Вы без труда догадаетесь, кого из художников новичок копировал, чтобы позже от него отречься, а кого копировал, чтобы позже обокрасть. Я собственными глазами видел несколько примеров явного воровства, но им было далеко до того нахальства, какое предстало глазам посетителей выставки ранних работ уроженца Малаги и нашего героя.
В 2013 году в небольшой, но прекрасной галерее Курто, в самом центре Лондона, открылась экспозиция «Становление Пикассо». В основном там были выставлены работы, датированные 1901 годом, когда Пикассо был неизвестным, хоть и многообещающим художником. В 19 лет этот испанец покинул родину и перебрался в Париж, рассчитывая сделать себе имя среди тамошних авангардистов. Годом раньше он уже побывал во французской столице и теперь возвращался туда в надежде, что какая-нибудь крупная галерея поможет ему прославиться. Ему повезло.
Собрат-испанец, уже лет десять обитавший во Франции, уговорил Амбруаза Воллара, одного из самых крупных и влиятельных парижских торговцев произведениями искусства, устроить его приятелю, молодому художнику, персональную выставку. Пикассо пришел в восторг. Наконец-то пробил его час. Он упаковал кисти и краски и поехал в Париж.
Он снял мастерскую на бульваре Клиши, взялся за работу и целый месяц почти не выпускал из рук кисти; если верить молве, он писал по три картины в день. Когда закончились холсты, перешел на деревянные панели, а когда и тех не осталось, стал писать на картоне. К июню 1901 года все было готово. На первой, очень важной для Пикассо выставке в модной галерее Воллара было представлено более шестидесяти его полотен. На некоторых картинах еще толком не высохла краска.
Выставка произвела на публику впечатление. Не количеством работ и даже не их качеством, а невероятным стилевым разнообразием. Вот автор копирует манеру своих блестящих предшественников, Гойи и Веласкеса, а на соседнем полотне вызывает дух Эль Греко. Чуть дальше зритель видел несомненное подражание импрессионистам и постимпрессионистам. Его «Карликовая танцовщица» (1901) – версия «Маленькой танцовщицы» Дега с добавлением некоторого колорита фламенко; «Синяя комната» – смелая вариация на тему «Купальщиц» Сезанна, а в картине под названием «В Мулен-Руж» и сюжет, и стилистика заимствованы у Тулуз-Лотрека. На других полотнах посетитель узнавал и характерные для Гогена силуэты, и яркие краски Ван Гога.