Уилки Коллинз – Женщина в белом (страница 90)

Уцелевшие при кораблекрушении были спасены американским судном, направлявшимся в Ливерпуль. Корабль прибыл в порт 13 октября 1850 года. Мы сошли на берег после полудня, в Лондон же я добрался ближе к полуночи.

На этих страницах я не стану описывать мои странствия и опасности, которые подстерегали меня вдали от родины. Причины, вынудившие меня покинуть мою страну и друзей ради нового мира приключений и опасностей, уже известны. Из своего добровольного изгнания я вернулся, как я когда-то на то надеялся, молился и верил, другим человеком. Из вод новой жизни я вышел закаленным. В суровой школе крайней нужды и тяжких испытаний воля моя окрепла, сердце стало решительным, а мой разум научился полагаться на самого себя. Я уехал, пытаясь сбежать от собственной судьбы. Я вернулся, чтобы встретиться с ней лицом к лицу, как подобает мужчине.

Встретиться, несмотря на неизбежную необходимость подавлять свои чувства, – я знал, что это совершенно неотвратимо. Воспоминания о незабвенных минувших днях больше не вызывали во мне горечи, в них осталось место лишь печали и глубокой нежности. Я не перестал чувствовать непоправимую боль из-за обманувших меня надежд, я лишь научился справляться с ней. Лора Фэрли занимала все мои мысли, когда корабль уносил меня вдаль и я в последний раз смотрел на берег Англии. Лора Фэрли занимала все мои мысли, когда корабль нес меня обратно и утреннее солнце озаряло приближавшиеся родные берега.

Перо мое выводит на бумаге ее прежнее имя, и мое сердце возвращается к своей прежней любви. Я все еще пишу о ней как о Лоре Фэрли. Мне тяжело думать, тяжело говорить о ней, называя ее по имени ее мужа.

Больше мне нечего прибавить к моему вторичному появлению на этих страницах.

Настоящее повествование, если мне достанет сил и мужества написать его, должно быть продолжено.

Когда наступило утро, все мои волнения и надежды обратились к матушке и сестре. Я чувствовал, что после моего отсутствия, во время которого долгие месяцы они не имели возможности получать какие-либо вести обо мне, мне следовало заранее подготовить их к нашей радостной и такой неожиданной для них встрече.

Ранним утром я послал письмо в коттедж в Хэмпстеде, а через час направился туда сам.

Когда на смену бурной радости от встречи к нам постепенно начала возвращаться более привычная для наших будней спокойная сдержанность, по выражению лица моей матушки я понял, что какая-то тайна тяжким грузом лежит у нее на сердце.

В глазах ее, смотревших на меня с такой нежностью, читалось нечто больше чем любовь. С глубокой жалостью и участием сжимала она мою руку. Мы никогда ничего не скрывали друг от друга. Ей было известно о крушении надежды всей моей жизни, как было известно и почему я покинул ее. С моих уст едва не слетел вопрос, который я хотел задать как можно спокойнее, не получала ли она адресованных мне писем от мисс Холкомб, не было ли каких известий о ее сестре, но, когда я взглянул в лицо матушки, мужество покинуло меня, и мне не хватило смелости задать его. Нерешительно и почти беззвучно я только и смог выговорить:

– Вы хотите мне что-то сказать?

Сестра моя, сидевшая напротив нас, вдруг встала и, не проронив ни слова, вышла из комнаты. Матушка придвинулась ко мне на софе и обняла меня. Руки ее дрожали, слезы струились по ее преданному, любящему лицу.

– Уолтер! – прошептала она. – Дорогой мой! О, как скорбит мое сердце за тебя! О сыночек мой! Сыночек! Помни, что у тебя по-прежнему есть я!

Голова моя упала ей на грудь. Я понял, что́ скрывалось за этими словами.

Настало утро третьего дня с момента моего возвращения, утро 16 октября.

Я остался у матушки и сестры в коттедже – я старался по возможности не отравлять им радости от встречи со мной, как она была отравлена для меня. Я сделал все, что только было в человеческих силах, чтобы оправиться от удара и смиренно принять собственную жизнь, не позволив огромному горю, поселившемуся в моем сердце, вылиться в безысходное отчаяние. Но все было бесполезно и безнадежно. Как не приносили моим воспаленным от горя глазам облегчения омывавшие их слезы, их не было у меня, так не приносили моей душе облегчения ни сочувствие сестры, ни нежная любовь моей матушки.

Утром этого третьего дня я открыл им свое сердце. Я смог наконец выговорить то, о чем хотел сказать с того самого дня, когда матушка известила меня о ее смерти.

– Позвольте мне уехать ненадолго, – сказал я. – Мне будет легче, когда я снова увижу те места, где впервые встретился с ней, когда я преклоню колени и помолюсь у могилы, в которой она нашла свое упокоение.

Я отправился в путь – к могиле Лоры Фэрли.

Был тихий осенний день, когда я вышел на безлюдной станции и в полном одиночестве зашагал по так хорошо знакомой мне дороге. Бледное осеннее солнце слабо просвечивало сквозь тонкие белые облака, воздух был теплый и неподвижный – на всем вокруг лежала тень угасавшего лета, омрачавшая мир и покой сельского уединения.

Я дошел до вересковой пустоши. Снова я стоял на вершине холма и смотрел вдаль, где виднелся знакомый тенистый парк, поворот дороги к дому, белые стены Лиммеридж-Хауса. Превратности и перемены, странствия и опасности многих и многих месяцев – все это превратилось в ничто, словно я только вчера бродил здесь средь зарослей душистого вереска. Казалось, еще мгновение, и я увижу ее, идущей мне навстречу в своей маленькой соломенной шляпке, в простом, развевающемся по ветру платье, с альбомом для рисунков в руках.

«Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?»[11]

Я свернул в сторону, где внизу, в ложбине, виднелись серые стены одинокой церкви, притвор, где я ждал появления женщины в белом, холмы, теснившиеся вокруг тихого кладбища, ручеек, струивший свои прохладные воды по каменистому руслу. Вот мраморный крест, белоснежный и холодный, установленный над могилой, в которой теперь мирно покоились и мать, и дочь.

Я приблизился к кладбищу, прошел через окружавшую его низкую каменную ограду и обнажил голову, входя в священную обитель, где властвовали кротость и доброта, благоговение и печаль.

Я остановился у могильной плиты, над которой возвышался крест. На ближайшей ко мне стороне креста я обнаружил новую выгравированную на нем надпись – холодные, жестокие, черные буквы, рассказывающие историю ее жизни и смерти. Я попытался прочесть их. Но смог прочесть только имя… «Памяти Лоры…» Исполненные нежности голубые глаза, затуманенные слезами, милая, поникшая в изнеможении головка, невинные прощальные слова, умоляющие меня оставить ее, – о, если бы последнее воспоминание о ней было не столь печальным! Воспоминание, которое я забрал с собой, уезжая из Лиммериджа, воспоминание, которое я принес к ее могиле!

Во второй раз я попытался прочесть надпись. В конце я увидел дату ее смерти, а над ней…

Над датой на мраморе были высечены строки – имя, которое возмутило мои мысли о ней. Я обошел могилу и встал с другой стороны, где ничего не было написано и где никакая земная низость не могла бы встать между ее душой и моей.

Я опустился на колени, положил руки и голову на холодный белый мрамор и закрыл мои утомленные глаза, устремив внутренний взор от всего земного к небесному свету. Я призывал ее вернуться ко мне. «О моя любовь! Моя любовь! Сердце мое снова может говорить с тобой. Мы расстались только вчера – только вчера я держал в руках твои руки, только вчера глаза мои глядели на тебя в последний раз. О моя любовь!..»

Время словно замерло, поглощенное тишиной, которая сгустилась вокруг меня подобно вечерним сумеркам, спустившимся на землю.

Первый звук, нарушивший эту тишину, был слабым, словно шелест травы над могилами. Он медленно приближался ко мне, пока я не понял, что это звук чьих-то шагов. Вскоре звук затих.

Я поднял голову.

Солнце почти зашло. Облака развеялись по небу, косые закатные лучи мягко золотили вершины холмов. Угасавший день был прохладным, ясным и тихим в спокойной долине смерти.

В глубине кладбища в призрачном свете заката я увидел двух женщин. Они смотрели на могилу, они смотрели на меня.

Две женщины.

Они сделали еще несколько шагов и снова остановились. Их лица скрывали опущенные вуали, так что я не мог их разглядеть. Когда женщины остановились, одна из них откинула вуаль. В тихом вечернем свете я увидел лицо Мэриан Холкомб.

Она так изменилась, словно с нашей последней встречи минуло много-много лет! В устремленном на меня взгляде ее больших испуганных глаз застыл необъяснимый ужас. На ее уставшем, изможденном лице, при виде которого сердце мое заныло от жалости, лежала печать боли, страха и отчаяния.

Я шагнул к ней. Она не двинулась с места и не заговорила. Женщина под вуалью рядом с ней слабо вскрикнула. Я остановился. Во мне словно что-то оборвалось. Невыразимый ужас овладел мной с ног до головы.

Женщина под вуалью оставила свою спутницу и начала медленно приближаться ко мне. Покинутая, Мэриан Холкомб заговорила. Это был голос, который я хорошо помнил, – он не претерпел изменений, которые так явно читались в ее испуганных глазах и измученном лице.

– Сон! Мой сон! – тихо произнесла она среди гробовой тишины. Она упала на колени, с мольбой простирая руки к небу. – Боже, укрепи его! И помоги ему в час нужды!