Уилки Коллинз – Женщина в белом (страница 68)
Я встала в надежде последовать ее примеру, отчасти боясь, что она замыслила какое-то вероломство по отношению к Лоре, отчасти потому, что решила не оставаться наедине с ее мужем.
Но прежде чем я успела дойти до двери, граф остановил меня, попросив налить ему чая. Я исполнила его просьбу и снова попыталась уйти. Он опять остановил меня; на этот раз он вернулся к фортепиано и довольно неожиданно обратился ко мне по поводу одного музыкального вопроса, который, как он заявил, задевал честь его страны.
Напрасно ссылалась я на мое совершеннейшее невежество в вопросах музыки и отсутствие развитого вкуса в этом отношении. Он снова воззвал ко мне с горячностью, которая поневоле заставила меня слушать его.
Англичане и немцы, заявил он с негодованием, всегда поносили итальянцев за их неспособность заниматься серьезной музыкой. Англичане постоянно твердят о своих ораториях, а немцы постоянно твердят о своих симфониях. Неужели все они позабыли его бессмертного друга и земляка Россини? Что же такое «Моисей в Египте», как не божественная оратория, которую можно петь на сцене, вместо того чтобы холодно исполнять ее в концертах? Что такое увертюра к «Вильгельму Теллю», как не симфония, только названная по-другому? Знакома ли я с оперой «Моисей в Египте»? Не прослушаю ли я это, это и еще вот это, чтобы убедиться, что никто из смертных не написал ничего более возвышенного и исполненного святости? И, не ожидая от меня ни согласия, ни отказа, ни на секунду не сводя с меня своего тяжелого взгляда, он начал колотить по клавишам фортепиано и петь с громогласным, безудержным восторгом, прерываясь только на то, чтобы с неистовым пылом объявить мне название следующего музыкального отрывка: «Хор египтян во мгле кромешной, мисс Холкомб!»… «Речитатив Моисея перед скрижалями с заповедями»… «Молитва израильтян при переходе через Красное море». Ага! Ага! Разве это не божественно? Разве это не грандиозно? Фортепиано ходило ходуном от ударов его мощных рук по клавишам, а чайные чашки дребезжали на столе, в то время как его сильный и громкий бас разливался по комнате, а огромная ножища била в такт музыке.
Нечто ужасное, нечто свирепое и сатанинское было в его бурном восторге, вызванном его собственной игрой и пением, и в торжестве, с которым он наблюдал произведенное на меня впечатление, тогда как я все дальше и дальше отступала к двери. Наконец мне удалось освободиться, но не моими собственными усилиями, а благодаря вмешательству сэра Персиваля. Он открыл дверь столовой и сердито поинтересовался, что значит этот «адский шум».
Граф сейчас же встал из-за инструмента.
– Увы, когда появляется Персиваль, – вскричал он, – гармония и мелодия должна умолкнуть. Муза музыки, мисс Холкомб, в смятении покидает нас, а мне, старому, толстому менестрелю, придется излить остаток своего энтузиазма на открытом воздухе!
Он двинулся в сторону веранды и, засунув руки в карманы, начал исполнять
Я слышала, как сэр Персиваль окликнул его через окно столовой. Но он не обратил на его зов никакого внимания. Казалось, он был твердо намерен ничего не слышать. Долгожданный спокойный разговор между ними все еще откладывался, все еще зависел от доброй воли и расположения самого графа.
Он задержал меня в гостиной почти на полчаса с момента ухода его супруги. Где она была и что делала в этот промежуток времени?
Я пошла наверх, чтобы выяснить это, но ничего не узнала: когда я расспросила об этом Лору, оказалось, что она ничего не слышала. Никто ее не беспокоил, никакого шуршания шелковых юбок не доносилось до нее ни из передней, ни из коридора.
Было уже без двадцати девять. Я сходила в свою комнату за дневником, затем вернулась и посидела с Лорой, то занимаясь своими записями, то прерываясь, чтобы поговорить с ней. Никто не приходил к нам, и ничего не случилось. Мы пробыли вместе до десяти часов. Тогда я встала, сказала Лоре на прощание несколько одобрительных слов и пожелала спокойной ночи. Она снова заперлась на ключ, после того как мы условились, что я навещу ее утром сразу же после своего пробуждения.
Мне оставалось дописать еще несколько фраз в моем дневнике, прежде чем лечь спать, но, оставив Лору одну, я в последний раз за этот мучительный день спустилась в гостиную, я решила появиться там снова, просто чтобы извиниться и уйти спать на час раньше обычного.
В гостиной я застала сэра Персиваля и графа с супругой. Сэр Персиваль зевал в кресле, граф читал, а мадам Фоско обмахивалась веером. Как это ни странно, в эту минуту лицо ее горело. Она, никогда не страдающая от жары, несомненно, страдала от нее сегодня вечером.
– Боюсь, графиня, что вы чувствуете себя хуже, чем обычно? – спросила я.
– То же самое я только что хотела сказать и вам, – отвечала она. – Вы очень бледны, моя дорогая.
«Моя дорогая»! Впервые она обратилась ко мне столь фамильярно! Да к тому же на лице ее появилась дерзкая улыбка, когда она произнесла эти слова.
– У меня одна из моих обычных мигреней, – холодно отвечала я.
– Что вы говорите?! Наверно, из-за того, что вы не гуляли сегодня. Вам могла бы помочь прогулка перед обедом. – Было что-то странное в ударении, которое она сделала на слове «прогулка». Неужели она видела, как я выходила? Впрочем, даже если так, не страшно. Письма теперь в безопасности, в руках у Фанни.
– Пойдемте курить, Фоско, – сказал сэр Персиваль, поднимаясь и бросая обеспокоенный взгляд на своего приятеля.
– С удовольствием, Персиваль, – отвечал граф, – только прежде пусть дамы отправятся спать.
– Простите меня, графиня, если сегодня я покажу вам пример и удалюсь первой, – сказала я. – Единственное лекарство от такой головной боли, как моя, – это лечь спать.
Я попрощалась. Когда я пожимала руку этой женщины, на лице ее снова промелькнула та же дерзкая улыбка. Сэр Персиваль не обратил на меня никакого внимания. Он нетерпеливо посматривал на мадам Фоско, которая, очевидно, вовсе не имела намерения уйти со мной. Граф, сидя за книгой, улыбался про себя. Для спокойного разговора с сэром Персивалем опять возникло препятствие – на этот раз им была графиня.
Надежно заперев за собой дверь моей спальни, я открыла дневник и приготовилась записать то, что еще осталось записать о сегодняшнем дне.
Минут десять или чуть больше я сидела с пером в руке, размышляя о происшествиях последних двенадцати часов. Когда наконец я принялась за дело, то столкнулась с затруднением, какого не испытывала никогда раньше. Несмотря на все мои усилия сосредоточиться, мысли мои с непонятной настойчивостью возвращались к сэру Персивалю и графу. Вместо дневника все мое внимание было устремлено на разговор, который откладывался в течение целого дня и, по всей видимости, происходил сейчас, в одиноком безмолвии ночи.
Пребывая в таком странном расположении духа, я никак не могла заставить себя погрузиться в воспоминания о том, что произошло утром. Мне оставалось только закрыть дневник и отложить его на некоторое время.
Пройдя из спальни в мой будуар, я закрыла за собой двери, чтобы сквозняк не задул свечу, стоявшую на моем туалетном столике в спальной. Окно будуара было распахнуто настежь, и я безучастно облокотилась на подоконник, чтобы посмотреть на ночь.
Было темно и тихо. Ни луны, ни звезд на небе. В неподвижном, душном воздухе пахло дождем. Я протянула руку за окно, но нет, дождь только собирался пойти.
Я простояла так около четверти часа, рассеянно вглядываясь в черную тьму и не слыша ничего, кроме отдаленных голосов прислуги или звука закрывающейся двери внизу.
Охваченная тоской, я хотела было отойти от окна и вернуться в спальню, чтобы сделать новую попытку дописать неоконченную фразу в дневнике, когда до меня донесся запах табачного дыма, отчетливо различаемый в душном ночном воздухе. Через минуту я увидела в непроглядной тьме огонек от папиросы: он приближался к моему окну. Я не слышала ничьих шагов и не различала ничего, кроме этого огонька. В ночной тиши он двигался мимо окна, у которого я стояла, и остановился напротив окна моей спальни, где я оставила зажженную свечу.
Огонек постоял с минуту, потом двинулся обратно в том направлении, откуда появился. Я следила за ним глазами и вдруг увидела второй огонек, немного больше первого, приближавшийся к первому. Двое мужчин встретились в темноте. Вспомнив, кто курил папироски, а кто сигары, я заключила, что граф вышел первый, чтобы посмотреть и послушать под моим окном, а сэр Персиваль присоединился к нему позже. Очевидно, они оба шли по лужайке, а не по дорожке, иначе я расслышала бы грузную походку сэра Персиваля, тогда как бесшумные шаги графа не донеслись бы до меня, даже если бы он шел по гравию.
Я тихо стояла у окна, уверенная, что в темной комнате они оба не могут меня увидеть.
– В чем дело? – услышала я приглушенный голос сэра Персиваля. – Почему вы не хотите войти и посидеть со мной?
– Я жду, пока свет в этом окне не погаснет, – тихо отвечал ему граф.
– Чем он вам мешает?
– Он означает, что она еще не легла. Она достаточно сообразительна, чтобы что-то заподозрить, и достаточно смела, чтобы сойти вниз и подслушать нас, если ей для этого выдастся возможность. Терпение, Персиваль, терпение!