Уилки Коллинз – Женщина в белом (страница 55)

Взгляд ее холодных голубых глаз почти потеплел при этих словах, – кажется, она и впрямь гордилась тем, что служит медиумом, посредством которого ее властелин и повелитель наслаждался табачным дымом!

Мы с Лорой вышли в сад одни.

Вечер выдался пасмурным. Было очень душно; цветы в саду поникли; земля потрескалась от жары. Закатное небо, видневшееся сквозь листву неподвижных деревьев, окрасилось в бледно-желтый цвет, и солнце садилось, еле видное в бледной дымке. Собирался дождь, – вероятно, он пойдет ночью.

– Куда же мы направимся? – спросила я.

– К озеру, Мэриан, если ты не против, – ответила Лора.

– Тебе по какой-то непонятной причине, кажется, очень нравится это унылое озеро, Лора.

– Нет, не озеро, а весь пейзаж вокруг него. В этом огромном поместье только песок, вереск и сосны напоминают мне Лиммеридж. Но если хочешь, мы пойдем куда-нибудь еще.

– У меня нет любимых мест для прогулок в Блэкуотер-Парке, моя дорогая. Мне все равно. Пойдем к озеру, – может быть, там, на открытом пространстве, будет попрохладнее.

Мы молча прошли через сумрачный парк. Вечерняя духота угнетала нас обеих, поэтому, дойдя до сарая для лодок, мы были рады присесть там и передохнуть.

Над озером низко навис белый туман. Густая темная полоса деревьев на противоположном берегу казалась карликовым лесом, парящим в небе. Песчаный отлогий берег таинственно терялся в тумане. Стояла гробовая тишина. Ни шороха листьев, ни птичьего пения, доносившегося из леса, ни всплеска с озера. Даже лягушки не квакали сегодня вечером.

– Как пустынно и мрачно вокруг, – сказала Лора. – Зато здесь мы можем побыть наедине.

Она говорила тихо и задумчиво глядела вдаль на песок и туман. Я видела, что она была слишком поглощена собственными мыслями, чтобы в полной мере ощутить то мрачное впечатление от пейзажа, которое уже завладело мной.

– Я обещала тебе, Мэриан, рассказать всю правду о моей замужней жизни, вместо того чтобы предоставлять тебе самой строить о ней догадки, – начала она. – Это была первая в моей жизни тайна от тебя, но я дала себе слово, что она будет и последней. Ты знаешь, что я молчала ради тебя, впрочем, пожалуй, и ради себя тоже. Женщине тяжело признаваться в том, что человек, которому она отдала всю свою жизнь, меньше всех на свете ценит этот дар. Если бы ты была замужем, Мэриан, и особенно если бы ты была счастлива в браке, ты поняла бы меня лучше, как не может меня понять женщина незамужняя, какой бы доброй и справедливой она ни была.

Что я могла ответить? Я могла только взять ее за руку и попытаться дать ей почувствовать в моем взгляде всю любовь моего сердца, которую я чувствовала к ней.

– Как часто, – продолжала она, – я слышала, как ты смеялась над тем, что ты называешь своей «бедностью»! Как часто ты насмешливо поздравляла меня с моим богатством! О Мэриан, никогда больше не смейся над этим! Благодари Бога за твою бедность – она позволяет тебе быть самой себе хозяйкой и спасает тебя от участи, которая досталась мне.

Какие грустные слова, произнесенные устами молодой жены! И они грустнее вдвойне, оттого что высказаны спокойно и просто! Тех немногих дней, которые мы провели все вместе в Блэкуотер-Парке, хватило с лихвой, чтобы стало понятно, какую цель преследовал ее муж в этом браке.

– Я не буду огорчать тебя рассказом о том, как скоро начались мои горести и испытания и какими они были. Довольно и того, что о них помню я. Если я расскажу тебе, как он воспринял мою первую и последнюю попытку объясниться с ним, тебе станет ясно, как он обращается со мной все это время, как если бы я поведала тебе об этом, пустившись во все подробности. Это случилось в Риме, когда мы вместе с ним поехали осмотреть гробницу Цецилии Метеллы. Небо было спокойно и ясно, древние руины выглядели так живописно, а воспоминание о том, что в незапамятные времена эту гробницу воздвиг в память о своей усопшей супруге муж Цецилии, заставило меня взглянуть на своего мужа с той нежностью, которой я не испытывала к нему прежде. «Вы воздвигли бы такое же надгробие над моей могилой, Персиваль? – спросила я. – До нашей свадьбы вы говорили, что горячо любите меня, но с тех пор…» Я не могла продолжать. Мэриан, он даже не взглянул на меня! Я опустила вуаль, полагая, что лучше не позволить ему увидеть моих слез. Я думала, что он не обратил никакого внимания на мои слова, но это было не так. Он сказал: «Поедем отсюда!» – и засмеялся про себя, подсаживая меня в седло. Потом он сам вскочил на коня и снова засмеялся, когда мы тронулись в обратный путь. «Если я и воздвигну надгробие над вашей могилой, то это будет сделано на ваши собственные деньги, – сказал он. – Любопытно, была ли Цецилия Метелла богата и не на ее ли деньги была построена эта гробница?» Я ничего не ответила – я не могла говорить от слез. «Ах вы, женщины с бледным цветом лица, вечно вы дуетесь! Чего вы хотите? Комплиментов и нежных речей? Что ж, сегодня утром я в хорошем расположении духа. Считайте, что я уже наговорил вам кучу комплиментов и нежностей!» Когда мужчины говорят нам грубости, они не знают, что мы помним об этих обидах очень долго и что они нас сильно ранят. Было бы лучше, если бы я продолжила плакать, но его презрение осушило мои слезы и ожесточило мое сердце. С этого времени, Мэриан, ничто больше не сдерживало моих мыслей, обращенных к Уолтеру Хартрайту. Я утешалась воспоминаем о тех счастливых днях, когда мы с ним втайне так горячо любили друг друга. В чем еще я могла искать утешение? Если бы ты была со мной, ты могла бы помочь мне. Я знаю, что это неправильно, дорогая, но скажи, разве моей вине нет оправдания?

Мне пришлось спрятать от нее лицо.

– Не спрашивай меня! – сказала я. – Разве я страдала, как страдала ты? Какое право я имею судить об этом?

– Думать о нем вошло у меня в привычку, – продолжала Лора, понизив голос и придвигаясь ко мне. – Сэр Персиваль часто оставлял меня одну по вечерам, отправляясь в оперу со своими друзьями. В такие вечера я мечтала о том, как могла бы сложиться моя судьба, если бы Богу было угодно благословить меня бедностью и если бы я стала женой Уолтера. Я представляла себя сидящей в нашем доме, в дешевом, но ладно скроенном платье, поджидающей его возвращения с работы. Представляла, как хлопочу по дому ради него, как люблю его, люблю тем сильнее, что не смею отказаться от этих хлопот. Представляла, как он приходит с работы усталый, как я снимаю с него шляпу и пальто и угощаю его за обедом его любимыми блюдами, которые научилась готовить только ради него. О Мэриан, надеюсь, он никогда не будет так одинок и так несчастен, как я, и не станет думать обо мне с той же грустью.

Когда Лора произносила эти печальные слова, в голосе ее звучала забытая нежность и прежняя красота озарила ее лицо. Глаза ее с такой любовью смотрели на мрачный, пустынный и зловещий пейзаж, представший перед нами, словно на фоне мглистого, грозового неба видели родные камберлендские горы.

– Не говори больше об Уолтере, – сказала я, как только смогла совладать с собой. – О Лора, избавь нас обеих от этого мучительного разговора о нем!

Она очнулась и с нежностью посмотрела на меня.

– Лучше я больше никогда не упомяну его имени, – ответила она, – чем соглашусь причинить тебе хотя бы мимолетное огорчение.

– Подумай о себе, – возразила я. – Я прошу тебя об этом ради твоего же блага. Что, если твой муж услышит тебя…

– Он не будет удивлен.

Лора произнесла эти странные слова с усталым безразличием. Перемена, происшедшая с ней, потрясла меня даже больше, чем сами слова.

– Не будет удивлен? – повторила я. – Лора, подумай, что ты говоришь! Ты пугаешь меня!

– Это правда, – ответила она. – Об этом-то я и хотела рассказать тебе, когда мы были в твоей комнате. Когда в Лиммеридже я раскрыла ему сердце, посвятив в свою тайну, ты сама сказала, что в этом нет греха. Я скрыла от него только имя, но он узнал его.

Я слушала Лору молча, не в силах говорить. Ее слова убили во мне последнюю надежду, еще было теплившуюся в моем сердце.

– Это случилось в Риме, – продолжала она тем же спокойным и безучастным голосом. – Мы были званы на вечер, который устраивала английская чета, хорошие знакомые Персиваля, мистер и миссис Маркленд. Хозяйка дома славилась как прекрасная художница, и кто-то из гостей попросил показать ее свои рисунки. Мы все восхитились ими, однако что-то из сказанного мной привлекло ее особенное внимание. «Вы, должно быть, сами рисуете?» – спросила она меня. «Когда-то я немного рисовала, – ответила я, – но оставила это занятие». – «Если вы когда-то рисовали, – сказала она, – то можете в любой момент снова вернуться к этому занятию, поэтому позвольте мне порекомендовать вам учителя». Я промолчала – ты понимаешь почему, Мэриан, – и попыталась переменить тему разговора. Но миссис Маркленд настойчиво продолжала: «У меня было много разных учителей, но самым лучшим из них, самым умным и внимательным был мистер Хартрайт. Если вы когда-нибудь вернетесь к рисованию, попробуйте брать уроки у него. Это скромный и благовоспитанный молодой человек – я уверена, что он вам понравится». Подумай только, Мэриан, эти слова были обращены ко мне публично, в присутствии посторонних людей, приглашенных на прием в честь новобрачных! Я сделала все, чтобы не выдать своего волнения, – я ничего не ответила и стала пристально рассматривать рисунки. Когда же я осмелилась поднять глаза, мой взгляд встретился со взглядом моего мужа, и в тот же миг я поняла, что лицо мое выдало меня. «Мы примем решение насчет Хартрайта, – сказал он, продолжая пристально смотреть на меня, – когда вернемся в Англию. Я согласен с вами, миссис Маркленд, думаю, что он непременно понравится леди Глайд». Он сделал ударение на последних словах, отчего щеки мои вспыхнули, а сердце забилось так бешено, словно хотело выпрыгнуть из груди. Более ничего не было сказано. Мы уехали рано. По дороге в отель он молчал. Он помог мне выйти из экипажа и проводил меня наверх, как обычно. Но в ту минуту, когда мы оказались в гостиной, он запер дверь, толкнул меня в кресло и склонился надо мной, держа меня за плечи. «С того самого утра в Лиммеридже, когда вы так дерзко решились мне во всем признаться, я хотел узнать, кто этот человек, и сегодня по вашему лицу я прочитал его имя. Этим человеком был ваш учитель рисования, и зовут его Хартрайт. И вы, и он будете каяться в этом до последнего часа вашей жизни. А теперь идите спать, и пусть он приснится вам, если на то будет ваше желание, с отметинами от моего хлыста у него на плечах». С тех самых пор, когда бы сэр Персиваль ни рассердился на меня, он всегда упоминает с насмешкой ли или с угрозой о моем признании, которое я сделала в твоем присутствии. Я не могу воспрепятствовать ему строить свои собственные ужасные предположения, основываясь на моем признании. Я не могу заставить его поверить мне или, по крайней мере, молчать. Ты, кажется, удивилась сегодня, когда услышала, как он сказал мне, что я вышла за него замуж по необходимости. Не удивляйся же, если снова услышишь, как он повторит эти слова, рассердившись на меня за что-либо… О Мэриан, не надо! Перестань, ты делаешь мне больно!