Уилки Коллинз – Отель с привидениями. Деньги миледи (страница 35)

Леди Лидьярд покачала головой.

– Изабелла говорит, лучше пока его не беспокоить, – пояснила она. – А Изабелла понимает его, как никто другой.

– Изабелла? – Брови Феликса удивленно поползли вверх. – Кто такая Изабелла?

Леди Лидьярд рассердилась на себя за неосторожное упоминание Изабеллы в присутствии племянника: Феликс определенно был не из тех людей, кого ей хотелось бы посвящать в свои дела.

– Изабелла у меня человек новый, появилась в доме уже после твоего отъезда, – лаконично ответила она.

– Верно, молода и хороша собою? – спросил Феликс. – Э-э, как строго вы смотрите! И не отвечаете. Стало быть, молода и хороша. Так что же мне будет позволено сперва осмотреть – нового человека в доме или новую картину в галерее? Ага, кивок в сторону галереи. Понял, понял! – Он встал и направился было к занавешенной бархатом арке, но, не пройдя и двух шагов, остановился. – Хорошенькая девица в доме – это огромная ответственность, тетушка, – с напускной важностью произнес он. – Знаете, я не удивлюсь, если в конечном счете эта Изабелла обойдется вам дороже Гоббемы… Кто это там в дверях?

В дверях оказался Роберт Моуди, воротившийся из банка. Мистеру Феликсу Суитсэру по его близорукости пришлось вставлять в глаз монокль – только тогда он узнал первого министра леди Лидьярд.

– А-а, почтеннейший Моуди! Он совсем не стареет! Надо же, ни сединки в волосах, мне бы так! Какой краской пользуетесь, Моуди? Да, будь он человек открытый, вроде меня, он бы сказал! А он смотрит букой и держит язык за зубами. Ах, если б я тоже умел держать язык за зубами в бытность мою на дипломатической службе – помните? – до каких бы чинов я теперь дослужился! Однако, Моуди, вы ведь пришли что-то сообщить ее милости?

В ответ на велеречивое приветствие мистера Суитсэра Моуди суховато поклонился, поток острот в свой адрес пресек вежливым, но удивленным взглядом, после чего обернулся к хозяйке.

– Принесли банкноту? – спросила леди Лидьярд.

Моуди выложил банковский билет на стол.

– Я не мешаю? – осведомился Феликс.

– Нет, – ответила леди Лидьярд. – Мне нужно написать одно письмо, но это займет всего несколько минут. Хочешь – оставайся здесь, хочешь – пойди посмотри на Гоббему, как угодно.

Феликс снова не спеша направился в сторону галереи. За несколько шагов от входа он остановился полюбоваться на горку итальянской работы, заставленную дорогим старинным фарфором. Будучи признанным ценителем прекрасного (и никем иным), мистер Суитсэр не преминул отдать дань восхищения содержимому горки.

– Прелестно! Прелестно! – приговаривал он, для наилучшего ракурса откинув голову несколько набок.

Предоставив ему восторгаться редким фарфором, леди Лидьярд и Моуди вернулись к своим делам.

– Наверное, нужно на всякий случай переписать номер банкноты? – спросила леди Лидьярд.

Моуди достал из жилетного кармана бумажку с цифрами.

– Я сделал это еще в банке, миледи.

– Очень хорошо. Оставьте у себя. И надпишите-ка конверт, покамест я составлю письмо. Как зовут священника?

Моуди сообщил фамилию священника и написал адрес на конверте.

Неожиданно вернулся Феликс: уже от самого входа в галерею он увидел тетушку и ее дворецкого за письменным столом, и его осенило.

– Найдется у вас лишнее перо? – спросил он. – Я подумал: почему бы мне не написать Гардиману прямо сейчас? Ведь чем раньше он осмотрит Тобби, тем лучше. Правда, тетушка?

Леди Лидьярд с улыбкою указала на поднос с перьями. Проявляя заботу о собаке, Феликс, безусловно, выбрал кратчайший путь к тетушкиному сердцу. Писал он размашисто, с нажимом, часто обмакивая перо.

– Эк мы все прилежно скрипим перьями, как три переписчика в конторе, – бодро заметил он, заканчивая работу. – Словно на хлеб зарабатываем. Вот, Моуди, пошлите кого-нибудь с этой запиской к мистеру Гардиману, да поскорее.

Отправив посыльного, Роберт вернулся в гостиную и с конвертом в руке ждал, когда хозяйка закончит писать. Феликс опять – уже в третий раз – неторопливо двинулся к арке. Но едва леди Лидьярд, забрав у Моуди конверт, вложила в него письмо вместе с банкнотой, как из внутренних покоев, где Изабелла выхаживала больного пса, раздался пронзительный крик.

– Миледи! Миледи! – испуганно звала девушка. – У Тобби удар! Он умирает!

Бросив незапечатанный конверт на стол, леди Лидьярд побежала. Да-да, маленькая, толстенькая леди Лидьярд не поспешила, а именно побежала в свой будуар! Мужчины, оставшись вдвоем, переглянулись.

– Как вы думаете, Моуди, – лениво усмехнувшись, произнес Феликс, – стала бы ее милость так бегать, хвати удар меня? Или вас? Никогда в жизни! Да, такие вот мелочи и подрывают веру в человеческую натуру… Однако что-то я совсем скверно себя чувствую. Проклятый Ла-Манш: как вспомню о нем, внутри все переворачивается. Хорошо бы чего-нибудь выпить, Моуди.

– Что вам прислать, сэр? – холодно спросил Моуди.

– Пожалуй, немного сухого кюрассо с печеньем будет в самый раз. Велите подать в картинную галерею. К черту собачонку! Пойду взгляну на Гоббему.

На сей раз он наконец добрался до входа в галерею и исчез за портьерой пурпурного бархата.

Глава IV

Моуди, оставшись в гостиной, нерешительно смотрел на брошенный на столе конверт. Не заклеить ли его на всякий случай, учитывая ценность содержимого? Однако, поразмыслив, Моуди решил, что не стоит: возможно, ее милости захочется изменить что-то в письме или, к примеру, приписать постскриптум. Да и то сказать, ведь дом леди Лидьярд не гостиница, куда в любой момент могут явиться посторонние. В конце концов, вещицы, расставленные на столах и горках в одной только гостиной, стоят вдвое дороже вложенной в конверт банкноты. И, отбросив колебания, Моуди отправился распорядиться насчет тонизирующего средства, самолично прописанного себе мистером Суитсэром.

Доставивший кюрассо лакей нашел Феликса в галерее: откинувшись на диванчике, гость созерцал творение бессмертного Гоббемы.

– Что ты на меня уставился? – досадливо поморщился он, поймав на себе любопытный взгляд. – Поставь бутылку на стол и ступай.

Уходя, лакей, которому запретили смотреть на мистера Суитсэра, с недоумением обозрел знаменитый пейзаж. Что же он увидел? На небе громоздилась большая черная туча, готовая вот-вот пролиться, внизу рыжели два иссохших без дождя чахлых деревца, а по скверной дороге, которую в дождь совсем развезет, улепетывал от непогоды какой-то маленький бездельник – вот и вся картина. Посему, вернувшись к товарищам, лакей не очень-то лестно отозвался об умственных способностях блестящего Феликса Суитсэра.

– Не все дома у бедняги, – уверенно заключил он.

Сразу же после ухода лакея тишину картинной галереи нарушили доносившиеся из гостиной голоса. Феликс принял сидячее положение.

– Не надо беспокоить леди Лидьярд, – говорил голос Альфреда Гардимана.

– Сэр, я только постучу к ней, – отвечал ему голос дворецкого. – Если угодно, в картинной галерее вы найдете мистера Суитсэра.

Полотнища пурпурного бархата раздвинулись, и в проходе появился высокий жилистый человек с несколько надменной посадкой коротко остриженной головы. В его лице и манерах видна была спокойная уравновешенность, свойственная, вероятно, всем англичанам, постоянно живущим в окружении лошадей. Он был отлично сложен, имел правильные, мужественные черты и, когда бы не его неукротимая страсть к лошадям, он, вне всякого сомнения, пользовался бы большим успехом у женщин. Однако холодная невозмутимость красавца-лошадника отпугивала дочерей Евы, и они не могли решить, стоит ли его рассматривать как возможную партию или нет. И все же Альфред Гардиман был по-своему человек замечательный. Много лет назад, когда ему как младшему отпрыску английского лорда предложено было выбирать между духовной и дипломатической карьерой, он наотрез отказался от того и другого. «Я люблю лошадей и намерен зарабатывать себе на жизнь любимым делом, – заявил он. – А что до обязанностей перед обществом, то о них толкуйте не мне, а моему старшему брату: к нему как-никак переходят и деньги, и титул». С таких вот здравых суждений и небольшого капитала в пять тысяч фунтов Гардиман и начал свое продвижение по избранной стезе. В то время, к которому относится наш рассказ, он уже разбогател и считался одним из корифеев английского коневодства. Богатство и успех в делах не изменили его натуры: он остался таким же молчаливым и решительным упрямцем, как и в юности, был так же предан немногочисленным близким друзьям и прямодушен – порой чрезмерно – с теми, кого не любил и кому не доверял. Войдя в галерею, он остановился на пороге. Его большие серые глаза глядели на племянника леди Лидьярд с холодным безразличием, едва ли не презрением. Феликс, напротив, с готовностью вскочил со своего диванчика и радостно поспешил навстречу вошедшему.

– А-а, вот и вы, дружище! – воскликнул он. – Как мило с вашей стороны! Я безмерно, безмерно благодарен…

– Не утруждайте себя благодарностями, – спокойно оборвал его Гардиман. – Я пришел не к вам, а к леди Лидьярд, взглянуть на ее дом. И на собаку, разумеется, тоже. – Он замолчал и с угрюмым вниманием обвел глазами картины. – Признаться, я мало что понимаю в живописи, – наконец заметил он. – Вернусь лучше в гостиную.

Немного помедлив, Феликс последовал за ним с видом человека, который намерен добиться своего.