Уилки Коллинз – Отель с привидениями. Деньги миледи (страница 34)

– Вам не все об этом деле известно, Моуди, – сказала она. – Видите ли, прочитав заметку о смерти мистера Толлмиджа, я решила проверить, точно ли они с моим мужем состояли в родстве. Среди бумаг его милости я нашла несколько писем от мистера Толлмиджа и выяснила, что он приходился лорду Лидьярду кузеном. Так вот, в одном из этих писем содержатся чрезвычайно неприятные, беспочвенные обвинения в мой адрес – вранье, одним словом! – Разволновавшись, ее милость по обыкновению позабыла о достоинстве. – Да, Моуди, вранье, за которое мистера Толлмиджа, безусловно, следовало высечь! И я высекла бы его собственными руками, кабы муж мне в свое время все рассказал! Впрочем, нет нужды возвращаться к этой теме, – продолжала она, снова перескакивая на лексикон великосветской дамы. – Несчастный был когда-то очень несправедлив ко мне, и меня неправильно поймут, начни я сейчас открыто помогать его семье. Напротив, представившись неизвестной доброжелательницей, я просто выручу вдову с детьми из беды и избавлю их от унизительного сбора пожертвований. Лорд Лидьярд, будь он жив, поступил бы, думаю, так же. Мой бювар вон на том столе, Моуди. Подайте-ка его сюда, покуда у меня не пропало желание отплатить за зло добром!

Моуди без слов повиновался. Леди Лидьярд выписала чек.

– Ступайте к банкиру и принесите мне пятисотфунтовую банкноту – отправим ее священнику с письмом от «неизвестного друга». И поспешите, Моуди! Я все же не ангел во плоти – глядите, чтобы эта банкнота недолго дразнила меня своим видом!

С чеком в руке Моуди вышел из комнаты. Банк находился рядом, на улице Святого Иакова, и дворецкий должен был обернуться за несколько минут. Оставшись одна, леди Лидьярд решила заняться благородным делом составления анонимного послания к священнику. Но только она достала из бювара чистый лист бумаги, как в дверях появился слуга с докладом:

– Мистер Феликс Суитсэр!

Глава III

– Ну здравствуй, племянничек! – удивленно, но без особого радушия в голосе воскликнула леди Лидьярд. – Давненько ты к нам не жаловал! Сколько уж лет прошло? – все так же нелюбезно продолжала она, пока мистер Феликс Суитсэр подходил к ее письменному столу.

Однако смутить гостя было нелегко. Приблизившись, он галантно склонился над тетушкиной ручкой. Легкая насмешливость его тона сглаживалась милейшею шаловливой улыбкою.

– Помилуйте, дорогая тетушка, каких лет! – возразил он. – Взгляните на себя в зеркало и убедитесь: время стояло на месте, покуда мы с вами не виделись. Выглядите превосходно! Когда же мы наконец отпразднуем появление вашей первой морщинки? Впрочем, сам я слишком стар и не доживу до этого дня.

Усевшись без приглашения в кресло поближе к леди Лидьярд, он с насмешливым восхищением осмотрел ее несуразный наряд.

– Очень удачный выбор! – объявил он с бесцеремонностью светского повесы. – Какие веселенькие цвета!

– Зачем пожаловал? – не обращая ни малейшего внимания на лесть, перебила леди Лидьярд.

– Единственно затем, чтобы засвидетельствовать свое почтение дорогой тетушке, – отвечал вольготно расположившийся в кресле Феликс, которого прохладный прием вовсе не обескуражил.

Нет нужды корпеть над словесным портретом Феликса Суитсэра – эта фигура и без того слишком хорошо всем знакома: изящный господин неопределенных лет, с живыми беспокойными глазами, седеющими кудрями до плеч, легкой поступью и подкупающей сердечностью обращения. Его бесчисленные достоинства снискали всеобщее признание; он – любимец общества. Как милостиво принимает он расположение ближних, как щедро отплачивает им тем же! Всякий его знакомый непременно «милейший человек», всякая знакомая – «просто прелестница». Какие пикники устраивает он в летний день на берегу Темзы! Как усердно трудится за партиею виста, в поте лица отрабатывая свои скромные картежные доходы! А какой это превосходный лицедей во всех домашних представлениях (включая и бракосочетания)! Как, ужели вы не читали его роман, писанный в немецких банях в промежутках между заходами в парную? Значит, вам неведомо, что такое поистине блестящий слог! Больше из-под пера его не вышло романов: Феликс Суитсэр берется за все, но лишь единожды. Сочинил одну песенку – предмет зависти маститых композиторов; написал одну картину, коей лишь подтвердил, как легко джентльмен может овладеть искусством и снова его забросить. Воистину многогранный господин – так и искрится талантами и добродетелями. Даже если мои заметки ни на что больше не сгодятся, все-таки они окажут услугу людям несветским уже тем одним, что познакомят их с мистером Суитсэром. Присутствие этого героя оживляет повествование, и в отраженном его блеске автор и читатель наконец-то понимают друг друга.

– Что ж, – произнесла леди Лидьярд. – Изволь, раз ты уже здесь, отчитаться за свое отсутствие. Полагаю, ты все это время провел по заграницам? Где же?

– По большей части в Париже, дорогая тетушка. Франция ведь единственная страна в мире, где можно жить, – по той простой причине, что одни только французы знают толк в жизни. Однако же в Англии остаются друзья и родственники, приходится время от времени возвращаться и в Лондон, к родным пенатам…

– Особенно когда в Париже денежки улетучиваются, – продолжила леди Лидьярд. – Ты, кажется, это собирался сказать?

Феликс отнесся к замечанию ее милости с восхитительным добродушием.

– Вы, как всегда, искритесь юмором! – воскликнул он. – Мне бы вашу жизнерадостность! Да, денежки, как вы верно заметили, улетучиваются. Клубы, знаете ли, биржи, скачки; в одном месте попытаешь счастья, в другом рискнешь… Где выиграешь, где проиграешь, зато уж на скуку жаловаться грех! – Замолчав, он вопросительно глянул на леди Лидьярд; улыбка сошла с его лица. – То ли дело у вас, – снова заговорил он. – Жизнь ваша, должно быть, сплошное удовольствие. Извечный вопрос всех нуждающихся – где достать денег? – никогда не омрачал вашего чела. Завидую от души! – Он опять замолчал, на сей раз видимо озадаченный. – В чем дело, дорогая тетушка? Вас как будто что-то тревожит?

– Меня тревожит этот разговор, – отрезала леди Лидьярд. – Как раз сейчас деньги – очень болезненный для меня вопрос. – Она не спускала глаз с племянника, проверяя, какое впечатление произведут на него эти слова. – Видишь ли, нынче утром я одним росчерком пера лишила себя пятисот фунтов. А всего неделю назад не удержалась и приобрела новую картину для моей картинной галереи. – Она кивнула на занавешенную пурпурным бархатом арку в конце гостиной – вход в галерею. – Меня в дрожь бросает, как вспомню, сколько пришлось за нее выложить! Еще бы – пейзаж Гоббемы! И к тому же Национальная галерея все время перебивала мне цену. Одно утешение, – заключила она, переходя по обыкновению к соображениям низшего порядка, – после моей смерти Гоббема будет стоить еще дороже.

Когда леди Лидьярд снова подняла на племянника глаза, в них мелькнула весьма удовлетворенная усмешка.

– Что-то не в порядке с твоей цепочкой? – осведомилась она.

Феликс, рассеянно теребивший цепочку от часов, вздрогнул, словно очнувшись. Пока тетушка говорила, его веселость мало-помалу угасала, и под конец он сделался так серьезен и одновременно так стар, что в ту минуту и самый близкий из друзей не узнал бы его. Вопрос леди Лидьярд явно застал его врасплох, и теперь он подыскивал оправдание для затянувшейся паузы.

– Никак не могу понять, – начал он, – чего мне недостает в вашей великолепной гостиной. Чего-то, знаете ли, такого привычного, что я рассчитывал непременно здесь увидеть…

– Может, Тобби? – предположила леди Лидьярд, продолжая наблюдать за племянником с тою же язвительной улыбкою.

– Вот-вот! – вскричал Феликс, с радостью хватаясь за спасительное объяснение. – А я-то думаю: почему никто не рычит у меня за спиной и не рвет зубами мои панталоны?

Улыбка стерлась с лица ее милости. Тон, каким племянник позволил себе говорить о ее собаке, был крайне непочтителен, и леди Лидьярд ясно показывала, что ей это не нравится. Феликс, однако, не внял молчаливому укору.

– Милый, милый Тобби! – продолжал он. – Такой славный толстячок. И с таким дьявольским характером! Даже не знаю, люблю я его или ненавижу. Где он, кстати?

– Болен, прикован к постели, – отвечала леди Лидьярд с таким мрачным видом, что даже Феликсу сделалось не по себе. – Я как раз собиралась с тобой о нем поговорить. Ты у нас всегда всех знаешь. Скажи, нет ли у тебя случайно на примете хорошего собачьего лекаря? Тот, что пользует Тобби, меня совершенно не устраивает.

– Ветеринар? – уточнил Феликс.

– Да.

– Все они шарлатаны, дорогая тетушка. Для них чем собаке хуже, тем лучше: счета-то растут. Впрочем, я, пожалуй, знаю одного человека – одного джентльмена, – который мог бы вам помочь: в собаках и лошадях разбирается лучше, чем все ветеринары вместе взятые. Мы с ним как раз вчера плыли через Ла-Манш на одном пароходе. Вы, разумеется, слышали о нем: это младший сын лорда Ротерфилда, Альфред Гардиман.

– Владелец племенной фермы? Тот, что вывел знаменитую породу скаковых лошадей? – вскричала леди Лидьярд. – Но, Феликс, дорогой, разве я могу беспокоить такого человека ради Тобби?!

Феликс добродушно расхохотался.

– В высшей степени неуместная скромность! – объявил он. – Да Гардиман сам жаждет познакомиться с вашей милостью! Он, как и все, наслышан о великолепном убранстве вашего дома и мечтает взглянуть на него воочию. Его лондонская квартира находится неподалеку, на Пэлл-Мэлл. И если только он куда-нибудь не отлучился, мы вызовем его сюда хоть через пять минут. Но может быть, сначала я сам посмотрю на больного?