Уилки Коллинз – Отель с привидениями. Деньги миледи (страница 31)

Услышанного достаточно Графине. „А что, если вас попросят сделать одну очень простую вещь, – говорит она, – вознаградив за это тысячей фунтов, которые останутся вашей вдове?“

Курьер отрывает голову от подушки и изумленно глядит на Графиню. „Не может в ней быть столько жестокости, – думает он, – чтобы разыгрывать страдальца. Что такое эта „очень простая вещь“, за которую с такой щедростью вознаграждают?“

В ответ Графиня без всяких недомолвок излагает Курьеру свой план.

Когда она смолкает, в комнате еще несколько минут стоит тишина. Курьер не настолько слаб, чтобы спешить с ответом, не подумав. Не сводя с Графини глаз, он в некотором смысле дерзко отзывается на то, что ему довелось услышать: „До сих пор я не был религиозным человеком, но, похоже, стану им. После слов вашей светлости я верю в дьявола“.

Графиня предпочитает обратить в шутку этот символ веры. Обижаться не в ее интересах. Она произносит: „Даю вам полчаса, чтобы обдумать мое предложение. Ваши дни сочтены. Ради собственной жены решайте: умирать без гроша в кармане либо оставить после себя тысячу фунтов“.

Наедине с собой Курьер серьезно раздумывает над своим положением – и решается. Он с трудом выбирается из постели, пишет несколько строк на листке, вырванном из записной книжки, и, медленно, нетвердо ступая, выходит из комнаты.

Вернувшись через полчаса, Графиня застает комнату пустой. Она в недоумении, но тут открывается дверь и входит Курьер. „Где вы расхаживаете, когда вам надо лежать?“ Тот отвечает: „Я оборонялся, миледи, на тот случай, если вдруг повезет справиться с бронхитом в третий раз. Если вы или Барон поторопите меня расстаться с жизнью либо попытаетесь лишить меня моей тысячи фунтов вознаграждения, врач будет знать, где найти мою записку про заговор вашей светлости. Случись все, как я боюсь, у меня может не хватить сил, чтобы сделать по всей форме признание и разоблачить вас, но уж для нескольких слов я приберегу свой последний вздох и шепну доктору, где искать. Само собой, я скажу это вашей светлости, если увижу, что вы честно выполняете свое обещание“.

После этого смелого начала он выставляет свои условия, на которых соглашается участвовать в сговоре и умереть, оставив после себя тысячу фунтов.

Сама Графиня или Барон обязаны при нем пробовать его еду и питье и даже лекарства, какие ему пропишет врач. Что касается оговоренной суммы, то на нее должен быть выписан кредитный билет, его надо завернуть в лист бумаги и поверху написать несколько слов – Курьер их продиктует. Потом конверт запечатывается, пишется адрес жены и приклеивается марка. Готовое к отправлению письмо будет лежать у него под подушкой, и пока у врача будет оставаться хоть малейшая надежда на выздоровление пациента, Барон и Графиня вправе в любое время проверять как наличие самого письма, так и сохранность его печати. И наконец последнее. Курьер хочет умереть со спокойной совестью и потому желает оставаться в неведении относительно всего, что касается устранения Милорда. Нет, его не особенно тревожит судьба прижимистого хозяина – просто он не хочет отвечать еще и за других.

Все эти условия принимаются, и Графиня зовет Барона, ожидающего развития событий в соседней комнате.

Ему сообщают, что Курьер соблазнился на предложение, однако сам Барон благоразумно придерживает язык. Став спиной к постели, он показывает Графине бутыль. На ней наклейка: „Хлороформ“. Графиня догадывается, что из своей комнаты Милорд будет удален в бессознательном состоянии. Где он будет содержаться? Уже выходя из помещения, Графиня шепотом задает этот вопрос Барону. Барон шепчет в ответ: „В подвале“.

Занавес падает».

Глава XХVIII

Этим заканчивался второй акт. Генри вяло поворошил страницы третьего акта: душевно и физически он нуждался в передышке. В одном отношении заключительная часть рукописи разительно отличалась от того, что он читал. Чем ближе к концу, тем чаще давала о себе знать перенапрягшаяся голова. Все хуже делался почерк; длинные предложения не дописывались до конца; в диалогах реплики были перепутаны. В некоторых местах слабеющее соображение пишущей выравнивалось, но скоро возвращалось в прежнее состояние и безнадежно теряло нить рассказа.

Прочитав еще два-три более или менее внятных пассажа, Генри почувствовал, что не может дальше выносить этот сгустившийся мрак. Он оторвался от рукописи и в тоске и совершенном изнеможении повалился на постель. Почти в ту же минуту вошел лорд Монтбарри.

– Мы только что вернулась из оперы, – сказал он, – и узнали, что эта жалкая женщина умерла. Говорят, ты беседовал с ней незадолго до смерти; мне интересно, как это было.

– Ты узнаешь, как это было, – ответил Генри, – и еще кое-что узнаешь. Ты теперь глава семьи, Стивен, и в этом деле, из-за которого я не нахожу покоя, решающее слово я оставляю за тобой.

Сделав это вступление, он рассказал брату, каким образом к нему попала пьеса графини.

– Прочти первые две страницы, – попросил он. – Мне не терпится убедиться, то ли же самое впечатление производят они на нас обоих.

Не прочитав и половины первого акта, лорд Монтбарри вскинул на брата глаза.

– С какой стати она выдает это за собственное сочинение? – спросил он. – Она совсем, что ли, сошла с ума и не помнила, что все это так и было?…

Генри был удовлетворен: у них складывалось одинаковое впечатление от пьесы.

– Поступай по своему усмотрению, – произнес он. – Но если бы ты меня послушался, то лучше бы тебе не читать дальше, где наш брат жестоко искупает свой злой брак.

– А ты до конца прочел, Генри?

– Не до конца. Я не смог читать последние страницы. После школы мы с тобой мало общались со старшим братом; я, например, считал его поведение с Агнес постыдным и не боялся высказать это вслух. Но когда я читал это сумбурное признание в злодейском заговоре, жертвой которого он пал, я испытывал что-то вроде угрызений совести, вспоминая, что нас родила одна мать. Сегодня ночью я относился к нему так, как, стыдно выразиться, не относился никогда прежде.

Лорд Монтбарри взял брата за руку.

– Ты славный малый, Генри, – промолвил он, – но уверен ли ты, что не мучил себя напрасно? Если что-то в этом полоумном сочинении совпадает с правдой, какой мы ее знаем, разве это значит, что нужно доверять и всему остальному?

– Усомниться в этом невозможно, – ответил Генри.

– Невозможно усомниться? – повторил брат. – Прочитаю дальше, Генри, и посмотрим, что можно будет сказать в пользу твоей убежденности. – Он читал, не отрываясь, до самого конца второго акта. Потом поднял глаза. – Ты действительно убежден в том, что обезображенные останки, которые ты обнаружил, это прах нашего брата? – спросил он. – И для такой уверенности тебе достаточно вот этого свидетельства?

Генри молча кивнул.

Лорд Монтбарри сдержал вскипавшее раздражение.

– Ты сам признался, что не читал последние страницы, – резонно заметил он. – Не будь ребенком, Генри! Если тебе понадобилось слепо доверять такой чепухе, то изволь, по крайней мере, одолеть ее до конца. Будешь читать третий акт? Не будешь? Тогда я тебе его прочту.

Он вернулся к третьему акту и стал читать отрывки, для стороннего глаза достаточно четко и вразумительно написанные.

– «Сцена в подвале палаццо, – начал он. – Жертва спит на жалкой постели; Барон и Графиня обсуждают свое положение. Графине неимоверными усилиями удалось достать нужные деньги, заняв их под гарантию своих франкфуртских драгоценностей, а наверху врач оставляет Курьеру шанс на выздоровление. Что делать злоумышленникам, если человек поправится? Осторожный Барон предлагает освободить узника. Если тот рискнет обратиться в суд, будет легко объявить его душевнобольным, что засвидетельствует его жена. И наоборот: если Курьер умрет, то как избавиться от обобранного до нитки безымянного дворянина? Бездействуя, то есть уморив его голодом? Нет, Барон – благородный человек, и бессмысленная жестокость ему претит. Остается действовать: может, смерть от ножа наемного убийцы? Барон возражает: сообщники ненадежны, к тому же он не хочет ни с кем делиться деньгами. Бросить узника в канал? Барон не доверяет и воде: с поверхности можно видеть, что находится в глубине. Поджечь его постель? Прекрасная мысль, но могут заметить дым. Нет, теперь обстоятельства переменились, и простейшим решением будет яд. Этот человек просто-напросто всем мешает. Тут подойдет самый обыкновенный яд».

– Неужели ты правда, Генри, веришь, что такое совещание имело место?

Генри не ответил. Зачитанные только что казни шли в том самом порядке, в каком сменялись кошмары, донимавшие миссис Норбери те обе ночи, что она провела в отеле. Бесполезно обращать внимание брата на это совпадение. Он сказал только:

– Продолжай.

Полистав, лорд Монтбарри нашел еще один разборчивый и вразумительный отрывок.

– Вот, – продолжал он, – что-то вроде парной сцены, насколько я могу вникнуть. «Наверху, у постели мертвого Курьера, врач простодушно выписывает свидетельство о смерти Милорда. Внизу, в подвале, у тела отравленного Милорда, Барон смешивает сильные кислоты, готовясь превратить труп в кучку пепла…» Ну уж эти-то мелодраматические ужасы мы не будем трудиться расшифровывать! Дальше! Дальше!

Он листал, тщетно ища смысл в сбивчивых эпизодах. Вот, вроде бы, понятный кусок – на предпоследней странице.