Уилки Коллинз – Когда опускается ночь (страница 72)
Вскоре оправдались худшие ожидания врача по поводу больного. Горячка перекинулась на мозг. Почти полтора месяца Фабио пролежал в постели на грани смерти — то метался в бреду с неукротимой силой, как бывает при лихорадке, то впадал в безмолвное, неподвижное, бессонное оцепенение, служившее ему единственным отдыхом. Наконец настал благословенный день, когда Фабио впервые сумел насладиться сном, а врач наконец заговорил о надежде на будущее. Но и этой неровной дремоте была присуща жуткая особенность, проявлявшаяся прежде в разгар горячки. Из еле слышных обрывков фраз, которые Фабио то и дело произносил во сне, как и из буйного бреда в те дни, когда рассудок его помутился, с неизбежностью следовал печальный вывод: днем и ночью, час за часом Фабио был одержим одной лишь мыслью о фигуре в желтой маске.
Понемногу телесное здоровье вернулось к нему, и тогда лечащий врач начал все сильнее опасаться за состояние его рассудка. Признаков серьезного умственного расстройства не наблюдалось, однако больной был чрезвычайно подавлен и пребывал в неизменной прострации, вызванной абсолютной уверенностью в реальности страшного видения, представшего ему на маскараде, и это вызывало у врача сильнейшие сомнения в исходе болезни. Он с огорчением видел, что больной хотя и окреп, но ничем не интересуется, кроме одного. Фабио настойчиво требовал, чтобы к нему каждый день пускали Нанину, но стоило ему убедиться, что желание его будет исполнено в точности, как все остальное становилось ему безразлично. Даже когда ему предложили, чтобы Нанина час в день читала ему отрывки из любимых книг, в надежде пробудить у него подобие удовольствия, он лишь вяло согласился. Шли недели, и все же, несмотря на все усилия, никто не мог заставить Фабио даже улыбнуться.
Однажды Нанина начала, по обыкновению, читать ему, но вскоре Марта Ангризани шепнула ей, что больной задремал. Нанина со вздохом прервала чтение и стала печально смотреть, как Фабио лежит возле нее, бледный, слабый, и даже во сне с лица его не сходит скорбное выражение — до чего же он переменился по сравнению с началом их знакомства. Наблюдать, как он мечется в бреду, в ужасные дни разгара болезни было тяжким испытанием, однако смотреть на него сейчас и с каждым днем терять надежду оказалось еще тяжелее.
Ее глаза и мысли были с состраданием обращены к Фабио, когда дверь в спальню открылась и вошел врач в сопровождении Андреа д’Арбино, чье участие в удивительном приключении с Желтой маской заставило его теперь особенно интересоваться ходом выздоровления Фабио.
— Вижу, спит и вздыхает во сне, — сказал врач и подошел к постели. — Главная жалоба остается прежней, — продолжал он, обращаясь к д’Арбино. — Я уже перепробовал, пожалуй, все средства, чтобы вывести его из смертоносной апатии, но за последние две недели не удалось продвинуться ни на шаг. Невозможно поколебать его уверенность в реальности лица, которое он видел (точнее, считает, будто видел), когда сняли желтую маску, а пока он упорствует в своем вопиющем представлении о случившемся, он будет лежать здесь: физически он, несомненно, выздоравливает, однако умственно ему лишь становится хуже.
— Наверное, с ним, беднягой, сейчас нет смысла разговаривать?
— Напротив, как всегда бывает при навязчивых идеях, он прекрасно способен рассуждать о чем угодно, кроме одного — того, в чем заблуждается. Я часами спорил с ним — все напрасно. К несчастью, он обладает обостренной нервной чувствительностью и живым воображением; а кроме того, подозреваю, что его с детства приучили к суевериям. Вероятно, призывать его логически рассуждать о духовных материях было бессмысленно и тогда, когда его разум пребывал в полном здравии. Он по складу своему мистик и мечтатель, а с людьми такого толка наука и логика бессильны.
— А когда вы его урезониваете, он просто слушает или пытается возразить?
— У него на все один ответ — увы, тот самый, от которого труднее всего отмахнуться. Когда я пытаюсь убедить его, что он бредит, он на это всегда требует от меня рационального объяснения случившегося с ним на маскараде. Между тем нам с вами при всей нашей убежденности, что он стал жертвой какого-то гнусного сговора, пока не удалось разгадать тайну Желтой маски. Здравый смысл подсказывает, что граф придерживается на сей счет ошибочной точки зрения, а мы с вами — правильной; однако мы не в состоянии доказать это ему наглядно и осязаемо, можем лишь теоретизировать, когда он просит нас дать свое объяснение; словом, при нынешнем состоянии больного любые наши попытки повлиять на его мнение, очевидно, лишь заставляют его еще сильнее сосредоточиться на бредовой идее.
— Если мы до сих пор блуждаем в потемках, то не из-за недостатка усердия с моей стороны, — немного помолчав, заметил д’Арбино. — Я не прекращаю расспросы и расследования с тех самых пор, когда кучер, отвозивший ту женщину домой, сделал свое сенсационное заявление. Я предложил за сведения о ней награду в двести скудо, лично допросил всех слуг во дворце и ночного сторожа с Кампо-Санто, просмотрел полицейские архивы и затребовал списки постояльцев у хозяев всех гостиниц и постоялых дворов, чтобы напасть на след этой женщины, но везде потерпел неудачу. Если полное выздоровление моего бедного друга и в самом деле зависит от того, удастся ли опровергнуть его бредовую идею вескими доводами, увы, у нас мало надежды исцелить его. Что касается меня, я признаю, что мои возможности исчерпаны.
— Надеюсь, мы еще не капитулировали, — возразил врач. — Необходимые доказательства могут оказаться там, где мы меньше всего ожидаем найти их. Случай, безусловно, огорчительный, — продолжал он, машинально щупая пульс спящему больному. — Вот он лежит, и ему нужно лишь одно — восстановить природную эластичность разума, и вот мы — стоим у его постели и не можем избавить его от бремени, которое не позволяет его способностям проявиться в полной мере. Повторяю, синьор Андреа, — избавить его от бредовой идеи, будто он жертва потусторонних сил, способно лишь яркое практическое доказательство, что он заблуждается. Сейчас он находится в положении человека, которого с рождения держали в темной комнате, и он поэтому отрицает существование дневного света. Если мы не сможем открыть ставни и показать ему небо за ними, нам никогда не удастся обратить его к познанию истины.
С этими словами врач собрался было выйти из комнаты и только теперь заметил Нанину, которая при его появлении отошла от постели и стояла у двери. Он посмотрел на нее, приветливо покачал головой и сказал Марте, которая хлопотала в соседней комнате:
— Синьора Марта, вы, сдается мне, упоминали как-то, что ваша очаровательная и заботливая маленькая помощница живет в вашем доме. Прошу вас, скажите, достаточно ли она бывает на свежем воздухе?
— Очень мало, синьор
— Так я и думал! Об этом говорят ее бледные щеки и опухшие глаза. Вот что, милая, — обратился он к Нанине. — Вы очень хорошая девушка и, конечно, исполните мои назначения. Каждое утро, прежде чем идти сюда, непременно гуляйте. Вы еще слишком юны, вам вредно сидеть взаперти день-деньской, иначе вы попадете ко мне в качестве пациентки и не сможете выполнять свои обязанности здесь. А теперь, синьор Андреа, я весь в вашем распоряжении. Дитя мое, запомните: ежедневные прогулки на открытом воздухе, за городом, иначе вы заболеете, поверьте мне на слово!
Нанина пообещала все исполнить, но говорила рассеянно и, похоже, едва замечала, с какой добротой и дружелюбием обращается к ней врач. На самом деле все ее мысли были поглощены прозвучавшим у постели Фабио. Нанина не упустила ни слова из того, что врач говорил о своем больном и о непременных условиях его выздоровления. «Ах, вот бы найти доказательство, которое исцелит его!» — подумала она, робко скользнув на свое место у постели, когда врач и синьор Андреа вышли.
Вернувшись домой, Нанина обнаружила, что ее ждет письмо, и с огромным удивлением увидела, что написал его не кто-нибудь, а сам великий скульптор Лука Ломи. Письмо было совсем короткое: мастер просто сообщал ей, что вернулся в Пизу и желает узнать, сможет ли она позировать ему для нового бюста — заказа богатого иностранца из Неаполя.
Нанина немного поспорила сама с собой, стоит ли ей ответить на письмо самым трудным для нее способом, то есть написать Луке Ломи, или самым простым, то есть сказать ему все лично, и решила пойти в мастерскую и сообщить скульптору, что никак не сможет послужить ему моделью, по крайней мере в ближайшем будущем. Изложить это должным образом на бумаге заняло бы у нее целый час, а произнести — всего несколько минут. Поэтому она снова надела мантилью и отправилась в мастерскую.
Уже у дверей, когда она позвонила, ей вдруг пришла в голову одна мысль — Нанина сама удивилась, как не подумала об этом раньше. А вдруг она встретит патера Рокко в мастерской его брата? Было уже поздно отступать, однако не поздно спросить, прежде чем войти, не в мастерской ли сейчас священник. Поэтому, когда дверь Нанине открыл один из работников, она первым делом уточнила — встревоженно и смущенно, — где патер Рокко. Узнав, что сейчас он не с братом, она достаточно успокоилась и смогла войти и извиниться перед скульптором.