Уилки Коллинз – Когда опускается ночь (страница 71)

Финелло с другом отнесли Фабио к открытому окну в передней, а лакей раздобыл воды со льдом. Этого простого средства и свежего воздуха оказалось достаточно, чтобы привести Фабио в чувство, однако приятели обнаружили, что он словно не в себе. Лицо у него стало неподвижным и невыразительным, и друзья не могли этого не заметить, а когда он заговорил, оказалось, что и голос его неуловимо изменился.

— Я нашел вас в коридоре, — сказал д’Арбино. — Отчего вы упали в обморок? Не помните? Из-за духоты?

Фабио помолчал — ему было трудно собраться с мыслями. Посмотрел на лакея, и Финелло подал тому знак уйти.

— Из-за духоты? — повторил д’Арбино.

— Нет, — ответил Фабио каким-то странным, приглушенным и ровным голосом. — Я видел лицо за желтой маской.

— И что же?

— Это было лицо моей покойной жены.

— Покойной жены?!

— Она сняла маску, и я увидел ее лицо. Не таким, каким я помню его в расцвете юности и красоты, и даже не таким, каким я помню его на смертном одре, но таким, какое я видел у нее в гробу.

— Граф! Бога ради, опомнитесь! Возьмите себя в руки, поймите, где вы, и выбросьте из головы этот жуткий бред!

— Избавьте меня от увещеваний, мне их сейчас не вынести. Теперь у меня осталась одна цель в жизни — разгадать эту тайну до конца. Вы поможете мне? Едва ли у меня хватит сил действовать самостоятельно.

Говорил он все тем же неестественно приглушенным спокойным тоном.

Д’Арбино и Финелло украдкой переглянулись, а граф поднялся с оттоманки, на которую его уложили.

— Мы поможем вам во всем, — заверил его д’Арбино. — Можете полагаться на нас до самого конца. С чего вы думаете начать?

— Маска, должно быть, вышла через эту комнату. Спустимся по лестнице и спросим слуг, не видели ли они чего-нибудь.

И д’Арбино, и Финелло отметили про себя, что он не сказал «кого-нибудь».

Они расспросили всех, в том числе и во дворе. Никто из слуг не видел Желтой маски.

Оставался лишь привратник у ворот. Обратились к нему, и в ответ на их вопросы он подтвердил, что определенно видел даму в желтом домино и маске: она с полчаса назад уехала в наемном экипаже.

— Узнаете ли вы кучера, если снова увидите? — спросил д’Арбино.

— Разумеется, это мой старинный приятель.

— И вы знаете, где он живет?

— Да, не хуже собственного адреса.

— Просите чего хотите, только найдите кого-нибудь подменить вас и отведите нас к нему.

Через несколько минут они уже шагали по темным тихим улицам следом за привратником.

— Зайдем сперва в конюшню, — предложил привратник. — Мой приятель-кучер, наверное, едва успел отвезти даму. Скорее всего, он как раз распрягает лошадей, и мы застанем его там.

Привратник оказался прав. Они вошли во двор конюшни и обнаружили, что туда только что вкатили пустой экипаж.

— Вы сейчас отвозили домой с маскарада даму в желтом домино? — Д’Арбино вложил в руку кучера несколько монет.

— Да, синьор, эта дама наняла меня на вечер: я возил ее и с бала, и на бал.

— Откуда вы ее забрали?

— Нипочем не поверите: от ворот кладбища Кампо-Санто.

На протяжении этой беседы Фабио стоял между Финелло и д’Арбино, которые держали его под руки. Услышав этот ответ, граф пошатнулся и вскрикнул от ужаса.

— А куда вы ее отвезли только что?

— Туда же, на Кампо-Санто, — отвечал кучер.

Фабио внезапно высвободился из рук друзей и упал на колени, спрятав лицо. Из его бессвязных восклицаний стало понятно, что он опасается за свой рассудок и молится, чтобы душевные силы не покидали его.

— Отчего он так бурно разволновался? — испуганно спросил Финелло у своего приятеля.

— Тише! — отозвался тот. — Вы слышали, он говорил, что когда увидел лицо за желтой маской, это было лицо его покойной жены?

— Да, и что же?

— Его жена похоронена на Кампо-Санто.

Глава V

Из всех, кто в той или иной роли побывал на балу у маркиза Мелани, раньше всех наутро поднялась Нанина. Она пришла в такое смятение из-за удивительных событий, затронувших и ее, что ни о каком сне не могло быть и речи. Часами лежала она в темноте, не в силах даже сомкнуть веки, а едва занялся рассвет, встала и подошла к окну подышать свежим воздухом раннего утра и в полной тишине подумать обо всем, что произошло с той минуты, когда она вошла во дворец Мелани, чтобы прислуживать гостям на маскараде.

Когда она ночью добралась домой, ее одолевало смешанное чувство ужаса и любопытства, вызванное видом жуткой фигуры в желтой маске, которую она оставила наедине с Фабио в дворцовой галерее, и это смутное чувство заглушало все остальные. Однако утренний свет пробудил иные мысли. Нанина развернула записку, которую вложил ей в руку молодой дворянин, и снова перечитала строки, торопливо нацарапанные на бумаге карандашом. Будет ли считаться дурным поступком, знаком, что Нанина забыла свой долг, если она воспользуется ключом, завернутым в записку, и придет в назначенное время — в десять часов — в сады при дворце д’Асколи? Пожалуй, все же нет; пожалуй, последней фразы, которую написал Фабио, — «Поверь в мою верность и честь, поскольку я верю в твои» — на сей раз хватит, чтобы убедить ее, что она не может поступить дурно, последовав наконец зову сердца. Кроме того, вот он, ключ от калитки, лежит у нее на коленях. И теперь ее долг — воспользоваться им, хотя бы для того, чтобы вернуть владельцу в целости и сохранности.

Едва эта мысль пришла ей в голову и убедила отбросить еще оставшиеся сомнения и возражения, как Нанина вздрогнула от внезапного стука в дверь внизу; она поспешно выглянула и увидела перед домом лакея в ливрее, который пристально всматривался в окна, дожидаясь, когда кто-нибудь проснется и выглянет на стук.

— Здесь живет сиделка Марта Ангризани? — спросил лакей, когда Нанина показалась в окне.

— Да, — отвечала та. — Мне позвать ее? Кто-то заболел?

— Позовите поскорее, — сказал лакей. — Она требуется во дворце д’Асколи. Мой хозяин граф Фабио…

Продолжения Нанина дожидаться не стала. Бросилась в спальню сиделки и тут же разбудила ее, чуть ли не грубо.

— Он заболел! — вскричала она, задыхаясь. — Ой, скорее, скорее! Он заболел и послал за вами!

Марта спросила, кто послал за ней, и, услышав ответ, пообещала не терять ни минуты. Нанина бросилась вниз по лестнице сообщить лакею, что сиделка уже одевается. Подбежав, она увидела, насколько серьезно его лицо, и испугалась. Обычная застенчивость мгновенно покинула Нанину, и она уговорила лакея, не пытаясь скрыть тревоги, рассказать ей, в чем состоит недуг его хозяина и от чего он слег сразу после бала.

— Я об этом ничего не знаю, — отвечал лакей, несколько удивленный взволнованными расспросами Нанины. — Мне лишь известно, что часа два назад хозяина привели домой двое синьоров, его друзья, и он был в крайне скверном состоянии, — мне показалось, он не в своем уме. По их словам я понял, что какая-то женщина на балу сняла маску и показала ему лицо, и это стало для него страшным потрясением. Понятия не имею, как такое могло произойти, но когда послали за доктором, он был очень озабочен и сказал, что подозревает мозговую горячку.

Тут лакей умолк, поскольку, к своему изумлению, увидел, как Нанина убегает прочь от него, а затем услышал где-то в доме ее отчаянные рыдания.

Марта Ангризани успела второпях одеться и едва бросила взгляд в зеркало, чтобы проверить, прилично ли показываться во дворце в таком виде, когда вдруг ее шею обвили две руки, и не успела она и слова вымолвить, как обнаружила, что у нее на груди плачет Нанина.

— Он болен, он может умереть! — всхлипывала бедняжка. — Мне обязательно нужно пойти с вами и ухаживать за ним. Марта, вы всегда были добры ко мне, будьте сегодня еще добрее. Возьмите меня с собой, возьмите меня с собой во дворец!

— Тебя, дитя мое?! — воскликнула сиделка, мягко отстраняя ее руки.

— Да, да! Пусть всего на час! — взмолилась Нанина. — Пусть всего на один маленький-маленький часик каждый день. Просто скажите, что я ваша помощница, и меня пустят. Марта! У меня сердце разобьется, если я не увижу его и не помогу ему поправиться!

Сиделка медлила в нерешительности. Нанина снова бросилась ей на шею и прижалась к лицу доброй женщины щекой, которая вся пылала, хотя еще миг назад по ней струились слезы.

— Марта, я люблю его, хотя он и знатный господин, люблю всем сердцем, всей душой, изо всех сил! — шептала она взволнованной скороговоркой. — И он меня любит. Он бы женился на мне, если бы я не сбежала, чтобы уберечь его от этого шага. Я могла таить свою любовь, пока он был здоров, я могла подавить ее, задушить, уморить в разлуке. Но теперь он болен, и это выше моих сил, мне не совладать с ней. Ох, Марта! Не разбивайте мне сердце, не отказывайте мне! Я столько вытерпела ради него, что заслужила право ухаживать за ним!

На последний довод Марте оказалось нечего возразить. У нее было одно великое и редкое для пожилой женщины достоинство: она не забыла собственную юность.

— Идем, дитя мое, — ласково проговорила она. — Я и не подумаю тебе отказывать. Вытри глаза, надень мантилью, а когда будем разговаривать с доктором, притворись, пожалуйста, уродливой старухой, если хочешь, чтобы тебя пустили к больному вместе со мной.

Впрочем, получить разрешение находиться в комнате больного Нанине оказалось проще, чем опасалась Марта Ангризани. По мнению врача, было очень важно, чтобы больной видел вокруг своей постели знакомые лица. Поэтому Нанине оказалось достаточно заявить, что Фабио хорошо знает ее, поскольку она позировала ему, когда он изучал скульптуру, как ее тут же приняли в качестве доверенной помощницы Марты и допустили в комнату больного.