Уилки Коллинз – Когда опускается ночь (страница 65)
Патер Рокко взял листок и прочитал следующие строки:
«Я только что узнала, что с тех самых пор, как я поселилась под вашей крышей, меня подозревают и за мной следят. Остаться еще на одну ночь в доме соглядатая для меня немыслимо. Мы с сестрой уходим. Мы вам ничего не должны и вольны честно жить где захотим. Если увидите патера Рокко, передайте ему, что недоверие ко мне я смогу простить, но никогда не забуду. Я верила в него всем сердцем и имела право ожидать, что и он в ответ будет верить мне всем сердцем. Я думала о нем как об отце и друге, и это было утешением для меня. Теперь я навеки лишилась этого утешения, и больше у меня не осталось ничего!
Священник поднялся со стула, чтобы вернуть записку, и посетитель немедленно последовал его примеру.
— Мы всячески постараемся загладить последствия этого несчастья, — вздохнул патер Рокко. — Готовы ли вы вернуться во Флоренцию завтра?
Человечек снова поклонился.
— Узнайте, где она, удостоверьтесь, что она ни в чем не нуждается и живет в достойном месте. Обо мне не упоминайте и не пытайтесь уговорить ее вернуться к вам. Просто доложите мне, что выясните. Бедняжка обладает силой духа, какую обычный человек и не заподозрит у нее. Ее нужно успокоить, нужно обращаться с ней нежно, и тогда мы склоним ее на свою сторону. Только в этот раз постарайтесь не ошибиться! Выполните мои распоряжения, и не более того. Хотите сказать мне что-то еще?
Человечек помотал головой и пожал плечами.
— Ну что ж, тогда доброй ночи, — сказал священник.
— Доброй ночи, — ответил человечек и выскочил за дверь, которую распахнули перед ним с учтивейшей быстротой.
— Вот досада, — проговорил патер Рокко, после ухода гостя раз-другой смерив шагами кабинет. — Скверно было поступать несправедливо по отношению к этой девочке, но еще хуже быть на этом пойманным. Теперь ничего не поделаешь, придется ждать, когда я узнаю, где она. Она мне нравится, и мне нравится записка, которую она оставила. Она пишет смело, тонко и честно. Умница, какая же она умница!
Он подошел к окну, подышал свежим воздухом и, успокоившись, выбросил все это из головы. Когда он вернулся к столу, все мысли его были обращены к больной племяннице.
— Все же странно, что я до сих пор не получил о ней никаких известий. Может быть, Лука что-то знает. Пойду, пожалуй, в мастерскую и спрошу.
Он взял шляпу и направился к двери. Открыв ее, он столкнулся на пороге со слугой Фабио.
— Меня прислали позвать вас во дворец, — сказал слуга. — Врачи оставили всякую надежду.
Патер Рокко смертельно побледнел и отступил на шаг.
— Вы сообщили об этом моему брату? — спросил он.
— Я как раз иду в мастерскую, — отвечал слуга.
— Тогда я отправлюсь туда вместо вас и сам сообщу ему ужасную новость, — сказал священник.
Они молча спустились по лестнице. На улице они уже собирались разойтись в разные стороны, но тут священник остановил слугу.
— А как дитя? — спросил он с такой внезапной тревогой и нетерпением, что слуга даже испугался и поспешно ответил, что ребенок совершенно здоров.
— Слабое, но утешение, — сказал патер Рокко не то слуге, не то себе самому и зашагал прочь. — Осторожность сыграла со мной дурную шутку, — продолжал он, оставшись на дороге один, и задумчиво замедлил шаг. — Надо было набраться храбрости и раньше воспользоваться влиянием матери, чтобы добиться справедливого возмещения ущерба. А теперь всякая надежда на успех зависит от жизни младенца. Хотя девочка еще совсем мала, неправедно нажитое богатство отца еще может быть возвращено Церкви ее руками.
Он торопливо зашагал в сторону мастерской, вышел на набережную и приблизился к мосту, который нужно было перейти по дороге к дому брата. Здесь он вдруг замер, будто его осенила внезапная мысль, и остановился у парапета перед выходом на мост; только что взошла луна, и ее свет, разлившийся над рекой, упал на его лицо. Патер Рокко настолько глубоко задумался, что не слышал беседы двух дам, которые прошли по набережной прямо у него за спиной и тоже направились к мосту. Едва не задев его, та, что повыше, обернулась и вгляделась.
— Патер Рокко! — воскликнула она и остановилась.
— Донна Бриджида! — вскричал священник; поначалу он не смог скрыть удивления, но быстро совладал с собой и поклонился со своей обычной спокойной учтивостью. — Вы ведь простите меня, если я поблагодарю вас за честь, которую вы оказали мне, возобновив наше знакомство, и поспешу в мастерскую брата. Нас ожидает тяжкая утрата, мне нужно подготовить его.
— Вы имеете в виду опасную болезнь вашей племянницы? — спросила Бриджида. — Я услышала о ней вот только что. Надеюсь, ваши опасения преувеличены и мы еще увидимся при менее печальных обстоятельствах. Сейчас у меня нет намерения покинуть Пизу в ближайшем будущем, и я буду рада любому случаю поблагодарить патера Рокко за вежливость и чуткость, с которыми он отнесся ко мне в деликатной ситуации год назад.
С этими словами она присела в почтительном реверансе и направилась дальше, нагнав подругу. Священник заметил, что мадемуазель Виржини задержалась неподалеку, будто хотела подслушать несколько слов из его разговора с Бриджидой. Заметив это, он в свою очередь прислушался, когда дамы медленно двинулись прочь, и до него донеслись слова итальянки, обращенные к спутнице: «Виржини, готова спорить на стоимость нового платья, что Фабио д’Асколи женится снова».
При этих ее словах патер Рокко вздрогнул, будто наступил на горящий уголь.
— И я думал о том же! — испуганно прошептал он. — И я думал о том же, когда она обратилась ко мне! Женится снова? Другая жена, на которую у меня не будет никакого влияния! Другие дети, чье воспитание вверят не мне! Что станется тогда с возвращением похищенного, на которое я рассчитывал, за которое боролся, о котором молился?
Он остановился и уставился в небо над головой. На мосту было безлюдно. Черная фигура священника — прямая, неподвижная, призрачная — застыла, осиянная тихим белым светом, торжественно озарявшим все вокруг. Патер простоял так несколько мгновений — и первым его движением был гневный удар кулаком по парапету. Затем он медленно повернулся в ту сторону, куда удалились две дамы.
— Донна Бриджида, — произнес он, — я готов спорить на стоимость пятидесяти новых платьев, что Фабио д’Асколи никогда больше не женится!
Он снова обратился в сторону мастерской и до самой двери скульптора не останавливался.
«Женится снова! — подумал он, звоня в звонок. — Донна Бриджида, неужели вам мало одного поражения? Хотите попробовать еще раз?»
Лука Ломи сам открыл дверь. И потащил патера Рокко в мастерскую, к единственной лампе, горевшей на пустом пьедестале у перегородки между двумя комнатами.
— Ты слышал что-нибудь о нашей бедной малютке? — спросил он. — Говори правду! Сейчас же скажи мне правду!
— Тише! Мужайся. Да, слышал, — отвечал патер Рокко тихим скорбным голосом.
Пальцы Луки впились в локоть священника, он взглянул в лицо брату, задыхаясь и онемев от волнения.
— Мужайся, — повторил патер Рокко. — Мужайся и будь готов к худшему. Мой бедный Лука, врачи оставили всякую надежду.
Лука застонал от отчаяния и выпустил руку брата:
— О Маддалена, дитя мое, мое единственное дитя!
Повторяя эти слова, он прислонился лбом к перегородке и горько разрыдался. При всей грубости и низменности своей натуры он искренне любил дочь. Она и скульптуры были для него главным в жизни.
Когда первый припадок горя прошел, Лука вдруг ощутил, что освещение в мастерской изменилось, и несколько пришел в себя. Поднял голову и смутно различил, что священник стоит в дальнем углу, у самой двери, держит лампу в руке и пристально что-то разглядывает.
— Рокко! — воскликнул мастер. — Рокко, зачем ты унес лампу? Что ты там делаешь?
Ни ответа, ни движения. Лука приблизился на шаг-другой и снова окликнул:
— Рокко, что ты там делаешь?
На сей раз священник услышал его и вдруг бросился к брату с лампой в руке — от неожиданности Лука даже вздрогнул.
— Что случилось? — изумленно спросил он. — Боже милосердный, Рокко, ты же весь побледнел!
Священник по-прежнему не произносил ни слова. Он поставил лампу на ближайший стол. Лука заметил, что рука у него дрожит. Он еще никогда не видел брата в таком волнении и возбуждении. Всего несколько минут назад Рокко сообщил, что Маддалена неминуемо умрет, но тогда его голос был совершенно спокойным, хотя и полным скорби. Как же понимать этот внезапный ужас, эту странную немую панику?
Священник перехватил встревоженный взгляд брата.
— Идем! — еле слышно прошептал он. — Идем к ее одру, нельзя терять ни минуты. Бери шляпу, а я потушу лампу.
Он торопливо погасил огонь. Они вместе, бок о бок прошли через мастерскую к двери. В окно на то место, где минуту назад стоял священник с лампой в руке, струился яркий лунный свет. Когда они проходили мимо, Лука почувствовал, как его брат содрогнулся, и увидел, как тот отворачивается.
Два часа спустя Фабио д’Асколи и его жена разлучились в этом мире навеки, и слуги во дворце перешептывались, ожидая приказа подготовить погребальную процессию для их госпожи на кладбище Кампо-Санто.
Часть третья
Глава I
Месяцев через восемь после того, как графиню д’Асколи опустили в могилу на кладбище Кампо-Санто, высшее общество Пизы всколыхнули два известия, вызвавшие всеобщее любопытство и заставившие всех замереть в нетерпении.