Уилки Коллинз – Когда опускается ночь (страница 60)

— А откуда ты знаешь, было ли это и в самом деле хищение?

— Я изучил свидетельства о гражданских войнах в Италии тщательнее прочих и знаю, что предки Фабио д’Асколи, воспользовавшись слабостью Церкви, осмелились посягнуть на ее богатства и присвоили их. Мне известно, как в те бурные времена раздавали титулы и земли — либо из страха, либо по подложным документам, на которые закон закрыл глаза. Деньги, полученные таким образом, я считаю похищенными и заявляю, что они должны быть и будут возвращены Церкви, у которой их отняли.

— А что говорит на это Фабио, брат?

— Я с ним об этом не разговаривал.

— Почему?

— Поскольку еще не имею на него никакого влияния. А когда он женится, жена будет иметь влияние на него — пусть она и поговорит.

— Ты имеешь в виду Маддалену? Откуда ты знаешь, что она поговорит с ним?

— Разве не я учил ее всему? Разве она не понимает, каков ее долг перед Церковью, в лоне которой ее воспитали?

Лука смущенно помолчал и, прежде чем снова заговорить, отступил на шаг-другой.

— А эти похищенные деньги, как ты их называешь, — много ли их? — встревоженным шепотом спросил он.

— На этот вопрос, Лука, я смогу ответить через некоторое время, — отвечал священник. — А пока довольно того, что тебе известно все, о чем я обещал тебе сообщить в начале беседы. Теперь ты знаешь, что если я желаю этого брака, то лишь по побуждениям, совершенно не связанным с корыстью. Если завтра все богатства, которые обманом отняли у Церкви предки Фабио, вернутся Церкви, ни единого гроша из них не попадет ко мне в карман. Я бедный священник и останусь таким до конца своих дней. Вы, мирские воины, бейтесь за свое жалованье, а я воин Церкви и буду биться за свои цели.

С этими словами он резко отвернулся обратно к статуэтке и отказывался продолжать разговор и отвлекаться от своего занятия, пока не снял гипсовую форму и не разложил бережно все части, из которых она состояла. После этого он извлек из ящика своего верстака бювар и, достав оттуда листок бумаги, написал на нем следующие слова: «Приходи завтра в мастерскую. Фабио будет с нами, а Нанина сюда больше не вернется».

Подписываться он не стал, запечатал листок и адресовал «донне Маддалене», после чего взял шляпу и вручил записку брату.

— Сделай одолжение, передай это моей племяннице, — попросил он.

— Скажи мне, Рокко, — произнес Лука, задумчиво вертя записку в пальцах, — как ты думаешь, Маддалена сумеет окрутить Фабио?

— Ты опять выражаешься грубо, брат!

— Да ну их, мои выражения. Такое может быть?

— Да, Лука, такое может быть.

Священник дружески помахал брату и вышел.

Глава III

Из мастерской патер Рокко направился прямо к себе — его квартира находилась возле церкви, где он служил. Открыв секретер в своем кабинете, он достал из ящика горсть мелких серебряных монет, сверился с записями на грифельной доске, где значилось несколько имен и адресов, вооружился дорожной чернильницей и несколькими листками бумаги и вышел снова.

Он направился в беднейший из окрестных кварталов, и когда он входил в самые убогие лачуги, их обитатели встречали его с радостью и глубоким уважением. Особенно женщины — они целовали ему руки с почтением, какого не удостоили бы и величайших коронованных особ Европы. Он же в ответ разговаривал с ними легко и откровенно, словно с равными, охотно присаживался на края грязных кроватей и шаткие скамьи и распределял свои скромные денежные подарки с таким видом, будто выплачивал долг, а не подавал милостыню. Если ему случалось застать в доме больного, он доставал чернильницу и бумагу и писал рецепты простых снадобий, которые можно было составить из аптечных запасов ближайшего монастыря, — в те дни монастыри служили той же милосердной цели, что и современные больницы для бедных. Раздав все деньги и сделав все намеченные визиты, патер покинул бедный квартал в сопровождении целой свиты восторженных почитателей. Женщины снова целовали ему руки, а мужчины сняли шляпы, когда он обернулся и, дружески помахав им, распрощался.

Оставшись один, патер Рокко направился в сторону Кампо-Санто и, очутившись у дома, где жила Нанина, несколько минут задумчиво прогуливался возле него туда-сюда. Наконец он поднялся по крутой лестнице в комнату сестер и обнаружил, что дверь открыта. Патер осторожно толкнул ее и увидел Ла Бьонделлу — та сидела, повернув хорошенькую белокурую головку в профиль к нему, и ужинала виноградом с хлебом. В дальнем углу комнаты, весь настороженный, сидел Скарамучча — он, очевидно, ждал, когда девочка бросит ему кусочек хлеба, и разинул пасть, готовый поймать угощение. Чем занимается старшая из сестер, патер не успел заметить, поскольку, стоило ему показаться на пороге, пес залаял, и Нанина поспешила к двери узнать, что за нежданный гость к ним пожаловал. Священник лишь разглядел, что она при виде его от смущения утратила дар речи. Первой заговорила Ла Бьонделла.

— Спасибо, патер Рокко, спасибо — вы дали мне столько денег за салфеточки! — Она даже запрыгала на месте, держа в одной руке кусок хлеба, а в другой виноград. — Вот они, в углу, я увязала их в один сверток. Нанина говорит, ей стыдно заставлять вас нести их, а я говорю, что знаю, где вы живете, и с удовольствием попрошу позволения помочь вам донести их до дома!

— А ты не устанешь нести их всю дорогу, милая? — спросил священник.

— Сами посмотрите, патер Рокко, и увидите, устану или нет! — воскликнула Ла Бьонделла, сунула кусок хлеба в карман фартучка, а гроздь винограда зажала в зубах за черенок и вмиг водрузила сверток с салфетками на голову. — Видите, до чего я сильная — и вдвое больше могу нести! — Девочка с гордостью посмотрела священнику в глаза.

— Ты разрешишь Ла Бьонделле одной донести сверток? — спросил патер Рокко у Нанины. — Мне хотелось бы поговорить с тобой наедине, и в ее отсутствие это будет удобно. Ты отпустишь ее на улицу одну?

— Да, патер Рокко, она часто выходит одна, — отвечала Нанина тихим дрожащим голосом и смущенно уставилась в пол.

— Тогда ступай, милая, — сказал патер Рокко, потрепав девочку по плечу. — Оставь салфеточки у меня и поскорей возвращайся к сестре.

Ла Бьонделла тут же убежала, ликуя, а Скарамучча последовал за ней, подозрительно принюхиваясь к карману, куда она положила хлеб. Отец Рокко затворил за ними дверь, а затем, заняв единственный стул в комнате, жестом пригласил Нанину сесть напротив на скамеечку.

— Дитя мое, считаешь ли ты меня своим другом, понимаешь ли, что я желаю тебе только самого наилучшего? — начал он.

— Вы мой самый лучший и самый добрый друг, — отвечала Нанина.

— Значит, ты терпеливо выслушаешь, что я тебе скажу, и поверишь, что я говорю для твоего же блага, пусть даже мои слова огорчат тебя?

Нанина отвернулась.

— А теперь скажи мне: ошибусь ли я, если скажу для начала, что ученик моего брата, юный дворянин, которого мы зовем синьор Фабио, навещал тебя сегодня здесь?

Нанина испуганно вскочила со скамеечки.

— Сядь, дитя мое, я ни в чем не собираюсь винить тебя. Я только скажу, как тебе следует поступить в дальнейшем.

Он взял ее руку — она была холодная и сильно дрожала в его руке.

— Я не стану спрашивать, о чем он с тобой говорил, — продолжил священник, — поскольку тебе, вероятно, будет трудно отвечать. Более того, у меня есть достоверные сведения, что твоя юность и красота произвели на него сильное впечатление. Поэтому опущу любые упоминания о словах, с которыми он, должно быть, обратился к тебе, и сразу перейду к тому, что должен сообщить тебе сам. Нанина, дитя мое, собери все свое мужество и пообещай мне, прежде чем мы сегодня расстанемся, что больше никогда не увидишься с синьором Фабио.

Нанина внезапно вскинулась и направила на священника взгляд, полный ужаса и изумления:

— Никогда?

— Ты еще совсем молода и совсем неопытна, — продолжал отец Рокко, — но, несомненно, и сама уже задумывалась, насколько вы с синьором Фабио разные. Несомненно, ты часто напоминала себе, что ты находишься в самом низу, среди бедняков, а он — на высшей ступени, среди самых богатых и родовитых.

Нанина уронила руки на колени священнику. Опустила на них голову и горько разрыдалась.

— Ты ведь наверняка задумывалась об этом, — повторил патер Рокко.

— Ох, как часто, как часто я об этом думала! — проговорила девушка. — Это не дает мне покоя, и я давно уже плачу украдкой ночами напролет. Он заметил сегодня, что вид у меня бледный и нездоровый и я не в духе, а я сказала — из-за этих мыслей!

— А что он тебе на это ответил?

Молчание. Патер Рокко опустил глаза. Нанина вскинула голову с его коленей и снова хотела отвернуться. Он остановил ее, взяв за руку.

— Ну же, не скрывай от меня ничего, — попросил он. — Расскажи все, что должна была бы рассказать отцу и другу. Что он ответил тебе, дитя мое, когда ты напомнила ему о разнице между вами?

— Он сказал, я рождена быть знатной дамой, — пролепетала девушка, все так же стараясь спрятать лицо, — и если я наберусь терпения и буду много учиться, то смогу ею стать. Он сказал, что, если бы ему пришлось выбирать между всеми благородными дамами Пизы и одной-единственной крошкой Наниной, он протянул бы мне руку и сказал бы им: «Она станет моей женой». Он сказал: любовь не знает различий в положениях, и если он знатен и богат, это лишь дает ему больше возможностей поступать по своему разумению. Он был так добр со мной, я думала, сердце у меня разорвется, когда он говорил со мной, и моей сестре он до того понравился, что она забралась к нему на колени и поцеловала его. Даже наш пес, который рычит на всех незнакомцев, и тот подобрался к нему поближе и лизал ему руку. Ох, патер Рокко, патер Рокко! — Снова хлынули слезы, и прелестная головка снова обессиленно упала на колени священнику.