Уилки Коллинз – Когда опускается ночь (страница 62)
Итальянка вошла как обычно — лениво и величаво — и осведомилась о здоровье подруги столь небрежно и уселась в ближайшее кресло столь беспечно, словно они расставались не более чем на несколько дней. Мадемуазель Виржини рассмеялась со всей свойственной ей живостью и в лукавом изумлении приподняла брови — подвижные, как у многих француженок.
— Ну-ну, Бриджида! — воскликнула она. — Недаром в мастерской старушки Грифони тебя прозвали вертихвосткой! Где ты была? Почему ни разу не написала мне?
— Писать было особенно не о чем, кроме того, я с самого начала собиралась вернуться в Пизу и повидаться с тобой, — отвечала Бриджида, роскошно раскинувшись в кресле.
— Но где же ты пропадала почти год? Ты была в Италии?
— Нет, в Париже. Ты же знаешь, я пою — не слишком хорошо, но голос у меня есть, в отличие от большинства француженок (не сочти за дерзость). Повстречала там одну приятельницу, меня представили импресарио, и я пела в театре — не главные партии, только вторые. Твои милые соотечественницы не смогли перекричать меня на сцене, зато успешно интриговали за кулисами. Короче говоря, я рассорилась с нашей примадонной, рассорилась с импресарио, рассорилась с приятельницей — и вот я снова в Пизе, с небольшими сбережениями в кармане и без особых представлений, чем заняться.
— Снова в Пизе! Почему же ты уехала?
Глаза Бриджиды вдруг утратили ленивое выражение. Она выпрямилась и тяжко оперлась рукой о столик у кресла.
— Почему? — повторила она. — А потому, что, когда против меня ведут игру и я об этом узнаю́, я предпочитаю немедленно выйти из нее, не дожидаясь, пока меня побьют.
— А! Ты имеешь в виду твои прошлогодние планы разбогатеть за счет скульпторов? Любопытно было бы послушать, как так вышло, что ты потерпела неудачу с тем состоятельным юным дилетантом. Не забывай: я заболела раньше, чем у тебя появились новости, которыми ты могла бы поделиться со мной. А твое отсутствие, когда я вернулась из Лукки, и последовавшая почти сразу после этого свадьба твоей намеченной жертвы с дочерью скульптора, естественно, показали мне, что ты потерпела поражение. Но как это произошло, я не знаю. До этой минуты я не знала ничего, кроме того, что приз достался Маддалене Ломи.
— Скажи мне сначала, счастливо ли они живут с мужем?
— Слухов об их ссорах до меня не доходило. У нее есть платья, лошади, кареты, паж-негритенок, самая маленькая комнатная собачка во всей Италии — короче говоря, все роскошества, каких только может пожелать женщина, а вдобавок ко всему еще и ребенок.
— Ребенок?
— Да, ребенок — родился чуть больше недели назад.
— Надеюсь, не мальчик?
— Нет, девочка.
— Рада слышать. Эти богачи вечно хотят, чтобы первый ребенок стал наследником. Наверное, они оба недовольны. Я этому рада.
— Боже милостивый, Бриджида, до чего же злой взгляд сделался у тебя!
— Злой? Очень может быть. Я ненавижу Фабио д’Асколи и Маддалену Ломи — ненавижу и просто как мужчину и женщину, но вдвойне — как мужа и жену. Погоди! Сейчас я расскажу тебе все, что ты хочешь знать. Только ответь мне сначала на один-два вопроса. Ты справлялась о ее здоровье?
— С какой стати? Модистки не слоняются под дверями у знати и не расспрашивают, как их здоровье.
— И то верно. Тогда последний вопрос. Что с этой дурочкой Наниной?
— Не видела ее и ничего о ней не слышала. Она, должно быть, уехала из Пизы, иначе заходила бы к нам просить работы.
— А! Напрасно я спросила о ней: могла бы и сама вспомнить. Конечно, патер Рокко ради племянницы отослал ее подальше от Фабио, с глаз долой.
— Неужели? Значит, он и вправду любил эту серую мышку, как ты ее назвала?
— Сильнее пятидесяти жен вроде той, что у него сейчас! Я была в мастерской тем утром, когда ему сообщили об ее отъезде из Пизы. Ему передали письмо, где говорилось, что девчонка уехала из города из соображений чести и спряталась, да так, что он ее никогда не найдет, чтобы он женитьбой на ней не скомпрометировал себя в глазах всех знакомых. Естественно, он не поверил, что она сама все это придумала; и так же естественно, когда послали за патером Рокко и нигде его не нашли, он заподозрил во всем его руку. В жизни не видела ни у кого такой ярости, отчаяния и гнева. Он клялся перевернуть всю Италию, но найти эту девушку, убить священника, больше никогда не ступать на порог мастерской Луки Ломи…
— И разумеется, не сумел сдержать последней клятвы, поскольку он мужчина?
— Разумеется. За время первого посещения мастерской я сделала два открытия. Во-первых, как я уже упоминала, Фабио и в самом деле любил ту девчонку; во-вторых, Маддалена Ломи в самом деле любила его. Наверняка ты догадываешься, что во время всего этого скандала я не сводила с нее глаз, благо на меня саму никто не обращал внимания. Я понимаю, все женщины тщеславны, но я никогда не позволяла тщеславию ослепить себя. Я сразу поняла, что перед ней у меня только одно преимущество — фигура. Она моего роста, но дурно сложена. Волосы у нее такие же темные и блестящие, как у меня, глаза — такие же черные и ясные, как у меня, а в остальном черты лица лучше моих. Нос у меня грубоват, губы слишком толстые, верхняя губа слишком сильно нависает над нижней. Она избавлена ото всех этих недостатков — и, к чести ее надо заметить, сумела справиться с этим юным олухом в припадке гнева не хуже, чем смогла бы я на ее месте.
— Как же?
— Пока он бушевал и метался по мастерской, она стояла молча, потупив глаза, с опечаленным видом. Наверняка она ненавидела ту девчонку и была счастлива, когда та исчезла, но ничем этого не выдала. «А ты была бы опасной соперницей и для женщины красивее меня», — подумала я. Однако решила не отчаиваться слишком рано и, собравшись с силами, следовать плану, словно этого инцидента с исчезновением девчонки и не было. Подольститься к мастеру-скульптору мне удалось без труда: наговорила приятных слов о его репутации, заверила, что восхищаюсь работами Луки Ломи с самого детства, сообщила, что слышала, как трудно ему найти натурщицу для завершения статуи Минервы, и предложила на это почетное место себя — если он сочтет меня достойной, — сделав особый упор на слово «почетное», ведь позировать ему — большая честь для меня. Не знаю, так ли уж он поверил всем моим словам, но у него хватило ума понять, что от меня может быть прок, и он принял мое предложение, осыпав меня комплиментами. Мы расстались, уговорившись, что первый сеанс будет у нас через неделю.
— Зачем же было откладывать?
— Чтобы дать нашему юному господину время остыть и вернуться в мастерскую, для чего же еще? К чему мне находиться в мастерской, если его там нет?
— Да-да, я и забыла. А скоро ли он вернулся?
— Я дала ему более чем достаточно времени. Увидела его в мастерской, когда уходила после первого сеанса, и услышала, что после исчезновения девчонки он заходит уже во второй раз. Самые буйные мужчины всегда самые нерешительные и непостоянные.
— Значит, он и не пытался отыскать Нанину?
— Что ты! Он и сам искал ее, и других отправил искать, но напрасно. Оказалось, всего четыре дня непрерывных разочарований привели его в чувство. Лука Ломи написал ему примирительное письмо, где спрашивал, что плохого сделали ему они с дочерью, и даже винил во всем патера Рокко. Маддалена Ломи встретила его на улице и сокрушенно отвела глаза, словно думала, будто он пройдет мимо. Короче говоря, они воззвали к его чувству справедливости и доброму нраву (видишь? Я способна беспристрастно воздать ему должное!) и заполучили его назад. Поначалу он был немногословен и сентиментален, только злился на священника и грозился отомстить, да так, что я просто диву давалась…
— И как только патер Рокко не побоялся показываться ему на глаза?!
— Патер Рокко, должна тебе сказать, не из тех, кого легко запугать и обескуражить. Он вернулся в мастерскую в тот же день, когда и Фабио. И наотрез отказался говорить о девчонке и ее исчезновении, только заявил без обиняков, что, по его мнению, Нанина поступила совершенно правильно и повела себя как хорошая, честная девушка. Задавать ему вопросы было бессмысленно, — по его словам, никто не имел права ни о чем его расспрашивать. Посулы, угрозы, лесть — любые попытки пронять его были обречены на провал. Ох, милая, поверь моему слову: патер Рокко — самый умный и самый учтивый человек в Пизе, самый опасный враг и самый прекрасный друг. Все остальные, стоило мне чуть-чуть приоткрыть карты, вели себя со мной грубо и жестоко. А патер Рокко с начала и до конца обращался со мной словно со знатной дамой. Мне все равно, насколько искренне: он обращался со мной словно со знатной дамой, в то время как все остальные — словно…
— Ладно-ладно! Не горячись, это уже ни к чему. Лучше расскажи мне, как ты делала первые попытки сблизиться с юным господином, которого ты столь презрительно именуешь Фабио.
— Как выяснилось, самым неудачным образом. Сначала я, разумеется, постаралась вызвать у него интерес к своей особе, упомянув о знакомстве с Наниной. Поначалу все шло неплохо. Моей следующей целью было убедить его, будто она нипочем не уехала бы, если бы по-настоящему любила его, и только его, а значит, у него наверняка был более счастливый соперник из его же круга, ради которого она им пожертвовала, хотя поначалу ей льстило, когда к ее ногам пал молодой дворянин. Можешь себе представить, насколько трудно мне было заставить его взглянуть на бегство Нанины под подобным углом. Гордость и любовь к этой девчонке не позволяли ему признать истинность моего предположения. В конце концов мне удалось убедить его. Я привела его в состояние оскорбленного самолюбия и мелочного самоутверждения, в котором воздействовать на чувства мужчины проще всего — в котором сама уязвленная гордость мужчины служит для него западней. Так вот, я привела его в это состояние — а потом вмешалась