Уилки Коллинз – Когда опускается ночь (страница 56)

«Пожалуй, меня ждет интересный рассказ, — подумал я, — если только я не позволю профессору уклониться от темы».

— Его следовало бы упомянуть в моем великом труде, сэр, — продолжал профессор. — Скарамучча достоин занять место среди примеров, подтверждающих мою новую теорию, но, увы, он умер еще до моего рождения. Хозяйка Скарамуччи передала его — чучелом, в чем вы убедились, когда были в спальне, — на хранение моему отцу, а ко мне он перешел по наследству. Кстати, о собаках, мистер Керби: я установил вне всяких сомнений, что плечевое нервное сплетение у людей, умерших от водобоязни… однако постойте! Лучше я вам его покажу, как оно есть, препарат у меня наверху, под умывальником.

И профессор поднялся со стопки книг. Миг — и он отправил бы слугу за «препаратом», и все мои надежды услышать его рассказ пошли бы прахом. Рискуя обидеть профессора, я взмолился, чтобы он не шевелился, иначе я, чего доброго, испорчу рисунок. Это заставило его опомниться, но, к счастью, не рассердило. Он сел на место, и я снова заговорил о чучеле пуделя — отважно попросил хозяина дома рассказать мне историю, с которой был связан этот пес. У профессора из-за этой просьбы, похоже, сложилось неутешительное мнение о моих интеллектуальных пристрастиях, однако он пошел мне навстречу и поведал — не без утомительных отступлений о своем великом труде — историю, которую я предлагаю озаглавить «Желтая маска». Теперь, когда я набросал в общих чертах особенности характера и речи профессора, мне, наверное, нет нужды упоминать, что я перескажу эту историю, как и предыдущую, и «Сестрицу Розу», своими словами и в соответствии со своими представлениями о ходе сюжета, — разумеется, я не стану ничего прибавлять к фактам, однако помещу их в рамки, продиктованные уместным объемом моего сочинения.

Здесь, пожалуй, мне будет простительно добавить, что гравюры с портрета профессора я так и не увидел и даже не слышал, чтобы ее сделали. Профессор Тицци жив и здравствует, однако напрасно я просматривал списки изданных книг в поисках объявления о выпуске его ученого труда о жизненном первоначале. Вероятно, он решил добавить том-другой к уже завершенным двенадцати, дабы глубоко обязанные ему потомки рано или поздно оказались бы перед ним в еще большем долгу.

Рассказ профессора о Желтой маске

Часть первая

Глава I

Лет сто назад жила в древнем городе Пизе одна знаменитая на всю Италию модистка, которая, желая убедить клиенток, что она знакома с последними французскими модами, стала называть себя на французский манер и представлялась мадемуазель Грифони. Это была миниатюрная сухонькая женщина с лукавым личиком, острым язычком, проворными ножками, незаурядной деловой хваткой и сомнительной репутацией. Ходили слухи, будто она баснословно богата, и сплетни, будто ради денег она готова на все.

Впрочем, мадемуазель Грифони обладала одним бесспорно положительным качеством, которое давало ей преимущество перед всеми соперницами на профессиональной ниве: она отличалась непоколебимой стойкостью. Никто никогда не видел, чтобы она и на дюйм отступила под натиском неблагоприятных обстоятельств. Поэтому тот достопамятный случай, когда она едва не потерпела полный крах, стал для нее лишь поводом продемонстрировать, сколько у нее энергии и решимости, причем продемонстрировать самым победоносным образом. Когда мадемуазель была на пике процветания, ее самая умелая помощница и закройщица вероломно вышла замуж и основала собственное дело, то есть стала ее соперницей. Для обычной модистки это бедствие стало бы катастрофой, однако непобедимая мадемуазель Грифони с невероятной легкостью преодолела все препятствия и неопровержимо доказала, что враждебная фортуна не в состоянии заставить ее исчерпать все средства. Пока менее удачливые модистки предрекали, что она закроет лавочку, мадемуазель Грифони преспокойно переписывалась с одним агентом в Париже. Содержание переписки оставалось тайной, пока по прошествии нескольких недель все пизанские дамы не получили циркуляр, где объявлялось, что управлять заведением великой Грифони отныне будет лучшая французская портниха, какую только можно нанять за деньги. Этот изящный ход и определил победительницу. Все клиентки мадемуазель решили воздержаться от заказов у других модисток, пока парижская портниха не явит уроженкам Пизы последние новинки из мировой столицы мод.

Француженка приехала точно в назначенный день — веселая, немногословная, улыбчивая, беспечная, с непроницаемо-приветливым лицом и гибкой фигуркой. Звали ее мадемуазель Виржини, и она была одна на всем белом свете, поскольку родные бессердечно отвернулись от нее. Едва ступив за порог заведения мадемуазель Грифони, она тут же принялась за дело. Ей отвели для личных нужд отдельную комнату, в ее распоряжение предоставили великолепные ткани: бархат, шелк, атлас — со всеми необходимыми дополнениями в виде муслина, кружев и лент; ей велели не останавливаться ни перед какими расходами и в самые краткие сроки создать самые изысканные и восхитительные платья, чтобы потом можно было выставить их в витрине на манекенах. Мадемуазель Виржини взялась все исполнить, достала папки с образцами и альбом с цветными эскизами и попросила выделить себе помощницу, которая достаточно хорошо говорит по-французски, чтобы передавать ее распоряжения итальянкам-портнихам в мастерскую.

— У меня есть самая подходящая работница! — воскликнула мадемуазель Грифони. — Мы зовем ее Бриджида, и во всей Пизе не сыщешь другой такой ленивицы и разгильдяйки, зато ум у нее острый, что твоя иголка, и она жила во Франции и говорит на вашем языке, будто на родном. Сейчас же отправлю ее к вам!

Мадемуазель Виржини недолго оставалась наедине со своими шелками и эскизами. В ее комнату, будто героиня великой трагедии на сцену, вошла высокая женщина с бесстрашными черными глазами, небрежными манерами и по-мужски твердой поступью. Едва увидев портниху-француженку, она остановилась, изумленно всплеснула руками и воскликнула:

— Финетта!

— Тереза! — вскричала француженка, швырнула ножницы на стол и подбежала поближе.

— Тише! Зови меня Бриджида.

— Тише! Зови меня Виржини.

Последние два восклицания раздались одновременно, после чего собеседницы молча уставились друг на друга. Смуглые щеки итальянки стали тускло-желтыми, а голос француженки дрогнул, когда она заговорила вновь.

— Ради всего святого, до чего же низко ты пала! Как так вышло? — спросила она. — Я думала, тебя ожидает…

— Молчи! — оборвала ее Бриджида. — Сама видишь, что меня ожидало. На мою долю выпало много несчастий, и уж кому-кому, а тебе не пристало о них упоминать.

— Думаешь, со мной не произошло несчастий со времени нашей последней встречи? — (При этих словах глаза Бриджиды злорадно вспыхнули.) — Считай себя отмщенной. — Мадемуазель Виржини холодно отвернулась к столу и снова взялась за ножницы.

Бриджида подошла к ней, бесцеремонно обняла за шею и поцеловала в щеку.

— Давай снова станем подругами, — сказала она.

Француженка засмеялась.

— Расскажи, почему я могу считать себя отмщенной, — продолжала Бриджида, усилив хватку.

Виржини дала Бриджиде знак нагнуться и что-то быстро зашептала ей на ухо. Итальянка жадно слушала, не спуская яростного недоверчивого взгляда с двери. Когда шепот утих, она отпустила собеседницу и, вздохнув с облегчением, отбросила за спину тяжелые черные волосы.

— Теперь мы подруги, — проговорила она и лениво уселась в кресло у рабочего стола.

— Подруги, — повторила мадемуазель Виржини и снова засмеялась. — Ну, за работу. Полагаю, я здесь, чтобы погубить предыдущую управляющую, которая посмела пойти против нас. Отлично! Я ее погублю. Расстели-ка на столе вон тот отрез желтой парчи, моя милая, и приколи выкройки со своего конца, а я приколю со своего. Что ты задумала, Бриджида? (Только не забывай: Финетта мертва, а Виржини возродилась из ее праха.) Ты же, наверное, не собираешься провести здесь всю жизнь? (Оставляй везде по краю припуск в один дюйм.) Наверняка у тебя есть другие варианты. Какие? — Она зажала в зубах несколько булавок, чтобы были наготове.

— Взгляни на мою фигуру. — Бриджида вышла на середину комнаты и приняла театральную позу.

— Ах, она уже не та, что прежде. Ты раздобрела. Тебе нужны диета, моцион и корсетница-француженка, — проговорила Виржини сквозь заграждение из булавок.

— Разве богиня Минерва занималась моционом и заказывала себе французские корсеты? А я думала, она летала на облаках и жила в те времена, когда осиные талии еще не изобрели.

— Что ты имеешь в виду?

— Это и имею: сейчас мой главный план — попробовать заработать на том, чтобы позировать для статуи Минервы в мастерской лучшего пизанского скульптора.

— А кто это? Отмотай мне вон того черного кружева, ярда два.

— Великий скульптор Лука Ломи — древнего рода, когда-то благородного, но теперь обнищавшего. Мастер вынужден брать заказы на статуи, чтобы зарабатывать на жизнь себе и своей дочери.

— Еще кружева для корсажа, возьми две мерки обхвата груди. И каким же образом ты собираешься заработать состояние, позируя нищему скульптору?

— Погоди минутку. Кроме него, в мастерской есть и другие художники. Во-первых, его брат, патер Рокко, который проводит с мастером все свободное время. Он и сам неплохой скульптор, по его заготовкам отлили несколько статуй и купель для его церкви. Святой человек: все его работы — исключительно на духовные темы.