Уилки Коллинз – Когда опускается ночь (страница 52)

Выражение бледного, спокойного лица священника было до того мягким и добрым, что дети, едва научившиеся ходить, перехватив взгляд его ясных голубых глаз, семенили к нему, будто к старому знакомому, и хватались за складки черной рясы, стоило ему поманить их. Хладнокровие патера Поля не позволяло даже догадаться, какие смертельные опасности ему довелось пережить, однако на лбу его виднелся шрам от сабельной раны, едва зажившей. Эту рану нанесли ему, когда он преклонил колени у алтаря в последней бретонской церкви, еще избежавшей разорения. Он бы погиб там же, в церкви, если бы не крестьяне, молившиеся рядом с ним: они, пусть и безоружные, словно тигры, бросились на солдат и спасли жизнь своего священника ценой страшной жертвы — собственной жизни. На борту корабля не было сейчас ни одного человека, кто побоялся бы спасти патера Поля точно так же при первой необходимости.

Служба началась. И какая служба — еще со времен ранних христиан, молившихся в пещерах земных, — могла бы быть благороднее и возвышеннее богослужения в тех обстоятельствах? Ни напускной пышности, ни обильных безвкусных украшений, ни рукотворной роскоши вокруг. Эта церковь была окружена тихим и устрашающим величием спокойного моря. Куполом этого собора были лишь беспредельные Небеса, единственным светочем — чистая луна, единственным украшением — сияющие россыпи бесчисленных звезд. Ни наемных певчих, ни богатых, будто князья, священников; никаких любопытных зевак и поверхностных любителей сладкозвучия. И паства, и те, кто собрал ее, были одинаково бедны, одинаково гонимы — и молились одинаково, пренебрегая всеми своими мирскими интересами и нависшей над ними смертельной опасностью. Как нежно и ярко сияла луна, заливавшая своим светом и алтарь, и людей перед ним! Как торжественно и возвышенно звучали покаянные псалмы, мешаясь со свистом разгулявшегося ночного ветра в корабельных снастях! Как сладок был шепот множества голосов, разом отвечавших священнику, то затихая, то снова разносясь в таинственной тьме!

Среди прихожан, и молодых и старых, нашелся лишь один, чью душу эта поразительная служба не успокоила и не утешила, и этим единственным был Габриэль. В тот день укоры совести звучали в его сердце то и дело, снова и снова. И то и дело, стоя в толпе на берегу, он прятал лицо, охваченный тайным стыдом и страхом за Перрину и ее отца. А когда он оказался на борту корабля, тщетно пытался он смотреть в глаза патера Поля столь же охотно и открыто, с той же любовью, что и все остальные. В присутствии священника ему оказалось особенно трудно нести бремя молчания — и все же Габриэль вытерпел и эту муку! Но когда он опустился на колени вместе со всеми и увидел, как Перрина опустилась на колени рядом, когда он ощутил все спокойствие этой торжественной ночи и неподвижного моря и они наполнили его сердце, когда зазвучали молитвы и на своем грозном духовном языке обратились прямо к его душе — тогда Габриэль вспомнил, как долго пренебрегал исповедью, и испугался, что неподготовленным примет Святые Дары, которые ему должны поднести, и это было ему уже не по силам — так остры были эти чувства, так живо осознал он, что женщина, с которой ему вскоре предстоит пойти к алтарю, искренне уверена в его незапятнанной честности и серьезности его намерений и что когда-то он был достоин этой веры, но теперь все изменилось, — и его захлестнул стыд: он был недостоин преклонять колени вместе с другими прихожанами, ведь на самом деле молчание, бездействие и скрытность сделали его тайным сообщником преступления, заявить о котором был его долг (ведь ему не удалось найти ни одного доказательства невиновности отца), и это преисполнило его таким раскаянием, словно он уже совершил святотатство, которое невозможно искупить. По щекам Габриэля заструились слезы, и тщетно старался он унять их, из груди вырвались рыдания, хотя он пытался их сдержать. Он понимал, что не только Перрина, но и все остальные смотрят на него с тревогой и удивлением, но не мог ни совладать с собой, ни сойти с места, ни даже поднять глаза — и тут вдруг на плечо его легла чья-то рука. Это прикосновение, такое легкое, мгновенно заставило Габриэля поднять глаза. И он увидел, что рядом стоит патер Поль.

Священник поманил юношу за собой и, дав знак пастве продолжать богослужение, вывел Габриэля из толпы, на миг постоял, задумавшись, а затем снова поманил его за собой в каюту и тщательно закрыл за собой дверь.

— Вас что-то гложет, — просто и тихо сказал он и взял Габриэля за руку. — Скажите, в чем дело, и, возможно, я смогу облегчить вашу душу.

Стоило Габриэлю услышать эти добрые слова и увидеть при свете лампы, горевшей перед распятием на стене, с какой печалью и теплотой смотрит на него священник, и бремя, давившее на него все эти месяцы, словно бы вмиг исчезло. Неотступный страх, что придется поделиться своими кошмарными подозрениями и своей кошмарной тайной, тут же развеялся — от одного прикосновения руки патера Поля. И Габриэль впервые рассказал, в чем признался его дед на смертном одре, слово в слово, шепотом поведал все, что услышал той бурной ночью, — а сверху по-прежнему доносился торжественный хор, возносивший мольбы и хвалы.

Патер Поль перебил его только раз, один-единственный раз. Габриэль едва успел повторить первые две-три фразы дедовского признания, когда священник вдруг торопливо, совсем другим тоном спросил его, как его зовут и где он живет.

Получив ответ на свой вопрос, патер Поль внезапно пришел в смятение — это было видно по лицу, — но в следующий миг снова овладел собой, склонил голову, дав Габриэлю знак продолжать, стиснул дрожащие руки и поднял их перед собой в безмолвной молитве, устремив взгляд на распятие. И он смотрел на него, пока ужасный рассказ не подошел к концу. Но когда Габриэль описал и свой поход к Купеческому столу, и поведение отца в дальнейшем и спросил у священника, может ли он теперь, невзирая ни на что, сохранить сомнения в том, что это преступление было совершено, ведь речь идет о его отце, — тогда патер Поль снова повернулся к нему и заговорил:

— Успокойтесь и посмотрите на меня. — Голос его звучал по-прежнему тепло и печально. — Я могу раз и навсегда положить конец вашим сомнениям. Габриэль, ваш отец виновен в преступном намерении и преступном деянии, но жертва его преступления осталась в живых. Я могу это доказать.

Сердце Габриэля бешено заколотилось, смертельный холод охватил его, когда он увидел, как патер Поль расстегивает сутану на шее.

В этот миг пение наверху стихло, и наступившую внезапно торжественную тишину не нарушил, а лишь подчеркнул один слабый голос, продолжавший молиться. Медленно, дрожащими руками священник расстегнул воротник, замер, тяжко вздохнул — и показал отчетливо заметный шрам с одной стороны горла. При этом он что-то сказал, но звон колокола над головой заглушил его слова. Колокол возвестил о вознесении Даров. Габриэль ощутил, как его обняли за плечи и поставили на колени, не дав рухнуть на пол. Миг — и он понял, что колокол умолк, настала мертвая тишина, а патер Поль стоит на коленях у распятия рядом с ним, склонив голову, — а потом все исчезло, и Габриэль больше ничего не видел и не слышал.

Когда он пришел в себя, он был по-прежнему в каюте, тот, на чью жизнь покушался его отец, склонился над ним и брызгал водой ему в лицо, а чистые голоса детей и женщин присоединились к голосам мужчин, певших «Agnus Dei»[42].

— Габриэль, не бойтесь смотреть на меня, — сказал священник. — Я не жажду мести и не считаю, будто дети в ответе за грехи отцов. Посмотрите на меня и послушайте. Мне нужно поведать вам много удивительного, а до наступления утра нам предстоит исполнить священный долг, и вы станете моим проводником.

Габриэль попытался привстать на колени и поцеловать патеру Полю руку, но тот остановил его и указал на распятие:

— Преклоняйте колени перед Ним, а не передо мной, не перед собратом-смертным, не перед другом, ведь я буду вашим другом, Габриэль, — и верьте, что на все милость Божья. А теперь послушайте меня, — продолжил он с братской любовью, которая поразила Габриэля в самое сердце. — Служба подходит к концу. То, что я хочу рассказать вам, необходимо рассказать быстро, а дело, в котором вы будете моим проводником, необходимо завершить до рассвета. Сядьте рядом со мной и слушайте!

Габриэль послушался, и вот о чем поведал ему патер Поль:

— Признание, которое сделал ваш дед, было, несомненно, правдой до последней мелочи. В тот вечер, о котором он вам рассказал, я пришел к вам домой, как он и говорил, и попросил позволения переночевать у вас. Тогда я усердно учился, поскольку готовился к призванию, которому теперь следую, а завершив учение, решил вознаградить себя пешим походом по Бретани, чтобы за этим мирным занятием с пользой провести свободное время, оставшееся до рукоположения. Я обратился к вашему отцу, поскольку заблудился, несколько часов провел на ногах и был рад любой возможности поспать до утра. Нет необходимости мучить вас сейчас рассказом о событиях, последовавших за тем, как я очутился под кровом вашего отца. Я ничего не помню с той минуты, когда улегся у очага и заснул, до того времени, когда пришел в себя в месте, которое вы называете Купеческим столом. Первое, что я почувствовал, — как меня выносят на холодный воздух; а открыв глаза, увидел огромные друидические стелы, высившиеся рядом, и ощутил, как два человека обшаривают мои карманы. Они не нашли там ничего ценного и хотели было бросить меня, но я собрался с силами и взмолился, чтобы они пощадили меня, невзирая на алчность. Тогда я не нуждался в деньгах и смог предложить им щедрую награду (и впоследствии сдержал слово), если они доставят меня туда, где я смогу получить кров и врачебную помощь. Должно быть, по лексикону и выговору, а вероятно, и по тонкой рубашке, которую они успели хорошо рассмотреть, они предположили, что я принадлежу к высшим слоям общества, хотя остальная одежда на мне была самая простая, а потому смогу исполнить свое любезное обещание. Я слышал, как один сказал другому: «А вдруг получится, мало ли?» — а потом они подняли меня, отнесли в лодку на берегу и отплыли в море. Назавтра они высадились на берег в Памбёфе, где я наконец получил необходимую помощь. Из тех сведений, которые эти люди были вынуждены мне сообщить (ведь иначе я не мог передать им обещанную награду), я узнал, что они контрабандисты, а пещера, куда меня положили, служила им складом для своих товаров и местом, где они оставляли записки для сообщников. Это объясняет, как они меня нашли. Относительно моей раны хирург, который лечил меня, сказал, что клинок прошел мимо жизненно важных сосудов всего на четверть дюйма, а жизнь мне спасло в первую очередь воздействие ночной прохлады, от которой кровь быстро свернулась. Короче говоря, после долгого лечения я поправился, вернулся в Париж и был рукоположен. Церковное начальство распорядилось, чтобы я начал исполнять обязанности священника в большом городе, но сам я мечтал исцелять души в вашей провинции, Габриэль. И знаете почему?