Уилки Коллинз – Когда опускается ночь (страница 33)

Он обратился с этим к Розе, которая ответила утвердительно, но голос ее дрогнул даже на коротком слове «да». Более того, ей пришлось отвернуться, и Ломак заметил, как затряслись у нее руки, когда она взяла с ближайшего столика рукоделие и поспешно занялась им.

— Мы стараемся говорить об этом времени как можно меньше. — Трюден многозначительно посмотрел на сестру. — Но и мы хотели бы задать вам несколько вопросов, поэтому на сей раз воспоминаний не избежать. Мы так и не узнали в подробностях, почему вы внезапно исчезли в самый опасный момент, а краткая записка, которую вы нам оставили, позволила нам лишь догадываться, что произошло, но ничего не объяснила.

— Зато теперь я с легкостью все расскажу, — отвечал Ломак. — Внезапный крах царства Террора, ставший для вас спасением, для меня был катастрофой. Новый республиканский режим был царством Милосердия ко всем, кроме приспешников Робеспьера, — так тогда говорили. Всякого, кто по невезению или по безнравственности участвовал в работе механизмов Террора, ждала участь Робеспьера — и заслуженно. Под угрозой смерти оказался среди прочих и я. Я заслуживал казни и был бы готов пойти на гильотину, если бы не вы. События в обществе приобрели такой оборот, что вы наверняка должны были спастись, и в этом я не сомневался, но, хотя вы были обязаны спасением стечению обстоятельств, я все же поучаствовал в этом в самом начале и подтолкнул события в нужном направлении, и меня охватило желание снова увидеть вас на свободе собственными глазами — эгоистическое желание увидеть в вас живой, дышащий, осязаемый результат одного моего доброго побуждения, который я мог бы вспоминать с удовольствием. Это желание придало мне интереса к жизни. Я решил по возможности избежать гибели. Десять дней я прятался в Париже. Затем — благодаря кое-каким крупицам ценных знаний, приобретенных за время службы в тайной полиции, — мне удалось покинуть Париж и благополучно добраться до Швейцарии. Остаток моей истории до того короток, его до того легко пересказать, что я, пожалуй, сразу с ним и покончу. Единственным родственником, к которому я мог обратиться, был мой двоюродный брат, которого я прежде никогда не видел и который вел торговлю шелком в Берне. Я сдался на милость этого человека. Он обнаружил, что у меня есть деловые навыки, которые могут оказаться ему полезными, и принял меня в дом. Я работал за жалованье, которое он считал нужным мне платить, разъезжал по Швейцарии по его делам, заслужил его доверие и заручился им. У него я и оставался и покинул службу лишь несколько месяцев назад, когда мой наниматель сам отправил меня в Шалон-на-Марне к своему брату, тоже торговцу шелком. Теперь я счетовод в бухгалтерии этого торговца и получил возможность навестить вас сегодня только потому, что сам вызвался съездить по важным делам моего хозяина в Париж. Работа эта тяжела и монотонна — в мои-то годы, после всего, что я пережил, — зато теперь мой труд — это труд безобидный. Я не содрогаюсь от отвращения при виде каждой монеты, которая попадает ко мне в карман, не обязан обвинять, обманывать, выслеживать и обрекать на смерть других людей, чтобы заработать себе на хлеб и накопить немного на похороны. Моя скверная, подлая жизнь хотя бы окончится безвредно. Этого, конечно, мало, но все же я что-то да сделал, а человеку моих лет и того довольно. Короче говоря, я еще никогда не был так счастлив или, по крайней мере, не смотрел так смело в глаза людям вроде вас, не стыдясь себя.

— Тише, тише! — перебила его Роза и положила руку ему на плечо. — Я не могу допустить, чтобы вы говорили о себе подобное даже в шутку.

— Я говорю серьезно, — спокойно отвечал Ломак. — Но не стану утомлять вас разглагольствованиями о себе. Моя история рассказана.

— Вся? — спросил Трюден. Он смотрел на Ломака вопросительно, чуть ли не с подозрением. — Вся? — повторил он. — И в самом деле, друг мой, история ваша вышла короткой! Уж не забыли ли вы чего-то?

Ломак снова заерзал и замялся.

— Нехорошо так поступать со стариком: все расспрашивает да расспрашивает, а сам на вопросы не отвечает! — обратился он к Розе самым веселым тоном, но с самым смущенным видом.

«Он ничего не расскажет, пока мы не останемся наедине, — подумал Трюден. — Лучше не искушать судьбу и не заставлять его».

— Ну полно, полно, — произнес он вслух. — Не ворчите. Признаю, сейчас ваша очередь выслушать нашу историю, и я постараюсь вас не разочаровать. Но прежде чем я начну, — добавил он, обращаясь к сестре, — если у вас, Роза, есть наверху какие-то дела по хозяйству, мы не станем…

— Я понимаю ваш намек, — торопливо перебила она его и подхватила рукоделие, которое последние несколько минут пролежало забытое у нее на коленях, — но я сильнее, чем вы думаете, и не потеряю присутствия духа даже от самых тяжелых воспоминаний. Рассказывайте, Луи, прошу вас, рассказывайте, я вполне способна остаться и выслушать вас.

— Что мы пережили в первые дни неизвестности после успеха вашей стратагемы, вы знаете, — обратился Трюден к Ломаку. — Пожалуй, это было в тот вечер, когда мы в последний раз видели вас в тюрьме Сен-Лазар, — из-за стен тюрьмы проникли и распространились удивительные путаные слухи о грядущих общественных потрясениях в Париже. В последующие несколько дней достаточно было взглянуть на наших тюремщиков, чтобы понять, что слухи оказались верны и царство Террора вот-вот рухнет под натиском сил умеренной оппозиции. Мы даже не успели толком понять, какие надежды сулит нам эта долгожданная перемена, когда до нас дошли поразительные новости: сначала о том, что Робеспьер пытался покончить с собой, а затем — о его приговоре и казни. Не берусь описать, какое смятение поднялось из-за этого в тюрьме. Заключенные, ожидавшие суда, и уже осужденные перемешались. Со дня ареста Робеспьера не было получено ни одного официального распоряжения, в тюрьму не приходили списки приговоренных к смерти. Ходили слухи, будто к ответу призовут даже самых мелких приспешников тирана, и тюремщики боялись, что и их ждет его участь, и даже не пытались восстановить порядок. Некоторые, в том числе и тот горбун, и вовсе сбежали. Дела пришли в полное расстройство, и к тому времени, когда в тюрьму Сен-Лазар пришли уполномоченные от нового правительства, некоторые из нас оказались на пороге голодной смерти из-за недостатка самого необходимого. Стало ясно, что рассмотреть все наши дела по отдельности просто невозможно. Иногда необходимые бумаги были утеряны, иногда сохранившиеся документы были для новых уполномоченных китайской грамотой. В конце концов комиссия была вынуждена ради ускорения работы вызывать нас десятками. Все мы, и осужденные, и те, кто только ожидал суда, были арестованы тираном, все мы обвинялись в заговорах против него и все были готовы приветствовать новое правительство как спасение для Франции. В девяти случаях из десяти из этих обстоятельств следовало, что мы имеем полное право на освобождение. Тальен и другие деятели Девятого термидора[37] доверяли нам просто потому, что Робеспьер, Кутон и Сен-Жюст подозревали нас. Нас незаконно арестовали — а теперь незаконно освобождали. Когда очередь дошла до нас с сестрой, рассмотрение дела не заняло и пяти минут. Нам не задали ни одного вопроса по существу, — наверное, мы могли бы даже не скрывать своих имен и это сошло бы нам с рук. Но я заранее договорился с Розой, что нам следует назваться девичьей фамилией матери — Морис. Поэтому мы вышли из тюрьмы как гражданин и гражданка Морис, под той самой фамилией, под которой с тех пор и живем здесь. Нам необходимо сохранить историю нашего спасения от смерти в строжайшей тайне ото всех на свете, кроме нас троих, ведь от этого зависела наша мирная жизнь в прошлом и зависит счастье в будущем. И по одной-единственной, но важнейшей причине, о которой вы, безусловно, догадываетесь, брат и сестра Морис не должны знать ничего о Луи Трюдене и Розе Данвиль, кроме того, что те оказались среди сотен жертв, гильотинированных в царство Террора.

Последнюю фразу он произнес с бледной улыбкой и видом человека, который пытается вопреки всему легкомысленно говорить о трудном для него предмете. Однако, договорив, он посмотрел на сестру — и снова на миг помрачнел. Она опять уронила рукоделие на колени и отвернулась, чтобы брат не видел ее лица, но он по дрожи ее стиснутых рук и по проступившим на шее венам прочитал все то, что она не могла от него скрыть: сколь ни гордилась она присутствием духа, оно покинуло ее. Несмотря на три года покоя, она еще не могла спокойно слышать, как ее называют по фамилии мужа, и присутствовать при разговорах о пережитых когда-то страданиях, ужасах и смертельной опасности — и лицо ее, и поза выдавали потрясение. Трюдена это огорчило, но никоим образом не удивило. Он дал Ломаку знак ничего не говорить, встал и взял плащ сестры, лежавший рядом на низком подоконнике.

— Идемте, Роза, — пригласил он. — Солнце ярко светит, сладкий весенний воздух манит прогуляться. Давайте спокойно пройдемся по берегу ручья. Ни к чему держать нашего друга взаперти в этой тесной комнатушке, ведь в нашем распоряжении целые мили прекрасных пейзажей за порогом — есть что показать! Идемте: оставаться в доме в такое утро — измена царице Природе.