Уилки Коллинз – Когда опускается ночь (страница 26)

— На сей раз ради удовольствия, гражданин. Выдался часок-другой свободный, вот и решил пройтись. Ноги сами принесли меня сюда, к тюрьме, и я не устоял перед искушением заглянуть и узнать, как дела у моего друга старшего тюремщика.

Ломак говорил с неожиданной для него живостью и легкостью. Глаза его постиг тяжелейший приступ болезненного моргания, но он тем не менее улыбался, всем видом источая неистребимое веселье. Его старые враги, привыкшие относиться к нему подозрительно именно тогда, когда глазной недуг разыгрывался у него особенно сильно, несомненно, не поверили бы ни единому слову из его дружеского обращения и по привычке предположили бы, что за дружеским визитом к старшему тюремщику наверняка стоят тайные махинации.

— Как у меня дела? — Тюремщик покачал головой. — Всё трудимся, друг мой, всё трудимся. В нашем отделе свободных часов не бывает. Даже гильотина и та не поспевает за нами!

— Уже отправили утреннюю партию арестантов на суд? — с миной совершенно беззаботной спросил Ломак.

— Нет, вот сейчас пойдут, — ответил его собеседник. — Пойдемте взглянем на них.

Говорил он так, словно заключенные были коллекцией картин, которую можно выставить напоказ, или новенькими платьями в витрине. Ломак кивнул все с тем же видом беспечного довольного гуляки. Тюремщик повел его в большую залу в глубине здания и, лениво махнув чубуком трубки, сказал:

— Наша утренняя партия, гражданин, готовенькие, только бантиком осталось перевязать.

В углу залы толпилось больше тридцати человек — мужчин и женщин всех возрастов и сословий; одни озирались с тупым отчаянием, другие смеялись и сплетничали, не осознавая серьезности своего положения. Рядом расположился конвой из «патриотов» — они курили, плевались и ругались. Между патриотами и арестантами на шатком табурете сидел второй тюремщик, горбун с огромными рыжими усами, и заканчивал трапезу: на завтрак у него были бобы, которые он зачерпывал ножом из миски и щедро запивал вином из бутылки. Сколь беспечно ни взирал Ломак на открывшуюся ему ужасную сцену, его быстрые глаза перебрали арестантов всех до единого и вмиг отыскали среди них Трюдена с сестрой, которые стояли бок о бок позади всей группы арестантов.

— Хватит рассиживать, Аполлон! — воскликнул старший тюремщик, обозвав подчиненного шутливой местной кличкой. — Этак ваша пестрая компания до вечера никуда не тронется. И послушайте, друг мой: я отпросился с работы после обеда — по делам, мне нужно заглянуть в свою ячейку. Поэтому поручаю вам прочитать список назначенных на гильотину и пометить мелом двери камер — это надо сделать до утра, пока не пришла телега. Аполлон, прочь бутылку на сегодня, прочь бутылку, иначе завтра напутаете со списком приговоренных!

— Сейчас июль, жара, в горле сохнет — верно, гражданин? — Ломак отошел от старшего тюремщика и самым дружеским образом похлопал горбуна по плечу. — А арестанты-то у вас стоят как попало! Хотите, помогу выстроить их в колонну? Мое время в вашем распоряжении. У меня сегодня свободное утро!

— Ха-ха-ха! Свободное утро — то-то он такой услужливый! — воскликнул старший тюремщик, а между тем Ломак, по-видимому совершенно забыв о своей природной нелюдимости в радостном возбуждении от неожиданного часа досуга, принялся расталкивать и распихивать арестантов и ставить их в строй и при этом сыпал шутовскими извинениями, заставлявшими от души смеяться не только тюремщиков, но и самих жертв, бездумных жертв бездумной тирании.

Ломак твердо решил довести представление до конца и словно невзначай ненадолго задержался возле Трюдена — и, прежде чем схватить его за плечи по примеру остальных, многозначительно посмотрел на него, после чего подтолкнул вперед и вскричал:

— Ну, замыкающий, будете на марше последним — и смотрите у меня, держитесь рядом с этой дамочкой. Выше нос, гражданка! Человек ко всему привыкает, даже к гильотине!

Пока Ломак подталкивал его и разглагольствовал, Трюден почувствовал, как за шейный платок ему скользнула записка.

— Крепитесь! — шепнул он и сжал руку сестры, когда та поежилась от шутки Ломака с ее показной жестокостью.

Окруженная конвоем «патриотов», процессия арестантов медленно вышла во внутренний двор тюрьмы и двинулась к зданию революционного трибунала, а горбун шел позади всех. Ломак хотел последовать за ними на небольшом расстоянии, однако старший тюремщик принялся радушно отговаривать его:

— Куда вам теперь спешить? Теперь, когда мой подручный, этот неисправимый пьяница, ушел с партией, я не прочь пригласить вас зайти на глоточек вина.

— Благодарю, — отвечал Ломак, — но мне очень любопытно послушать, что будет сегодня на суде. Может быть, я загляну потом? В котором часу вы собираетесь в ячейку? Ах, в два? Отлично! Постараюсь вернуться в самом начале второго, если получится.

Он распрощался и ушел. От ослепительного солнца во дворе он заморгал сильнее обычного. Если бы сейчас рядом оказались его старые враги, они принялись бы перешептываться: «Если вы и собираетесь вернуться, гражданин Ломак, то уж точно не в начале второго!»

Шагая по улицам, главный полицейский агент встретил двух-трех друзей по службе в полиции, которые несколько задержали его, поэтому, когда он прибыл в революционный трибунал, слушания должны были вот-вот начаться.

Главным предметом обстановки в зале суда был длинный неуклюжий сосновый стол, покрытый дешевым зеленым сукном. Во главе стола сидел председатель и его окружение, не снимавшие шляп, а вокруг расположилась пестрая толпа патриотов, так или иначе связанных с предстоящим процессом. Перед столом было выгорожено пространство для публики с галереей позади; публику, особенно на галерее, в этом случае представляли в основном женщины, которые сидели на скамьях, шили, чинили рубашки, подрубали пеленки — преспокойно, будто у себя дома. Параллельно дальней от огромных входных дверей стороне стола был устроен низкий огороженный помост, на котором уже собрались арестанты, окруженные конвойными, в ожидании суда. Когда Ломак вошел в залу, в большое окно лился яркий солнечный свет и кругом неумолчно гудели веселые голоса. Ломак был почетным гостем не только в тюрьме, но и здесь, и вошел он не вместе со всеми, а через боковую дверь для членов суда — как раз чтобы пройти мимо помоста с арестантами и обогнуть его, прежде чем подойти к своему месту за креслом председателя. Трюден, стоявший рядом с сестрой сбоку от остальных, кивнул, когда Ломак на мгновение остановил на нем взгляд. По дороге в трибунал Трюден исхитрился прочитать записку, которую главный полицейский агент сунул ему за шейный платок. Она гласила:

«Я только что узнал, кто такие гражданин и гражданка Дюбуа. У вас нет выхода, надо во всем признаться. Только тогда вы сможете бросить тень на некоего гражданина, облеченного властью, и пробудить у него желание ради спасения собственной жизни спасти вашу и жизнь вашей сестры».

Очутившись за креслом председателя, Ломак разглядел в толпе собравшихся патриотов из числа официальных лиц двух своих верных подчиненных — Маглуара и Пикара. За ними, прислонившись к стене, стоял суперинтендант Данвиль; никто не обращался к нему, и сам он ни с кем не заговаривал. Напряжение и сомнение читались в каждой его черточке, суетливость неспокойной совести выражалась в каждом мельчайшем жесте, даже в манере время от времени вытирать платком лоб, на котором быстро проступали крупные капли пота.

— Тишина! — прокричал сегодняшний судебный распорядитель, человек с грубым голосом, в ботфортах, с тяжелой саблей на боку и дубинкой в руке. — Тишина! Говорит гражданин председатель! — повторил он и стукнул дубинкой по столу.

Председатель встал, объявил, что сегодняшние слушания начинаются, и снова сел.

Наставшая тишина была нарушена сумятицей среди заключенных на помосте. Туда ринулись двое конвойных. Послышался стук падения чего-то тяжелого, испуганный крик кого-то из женщин-подсудимых — и снова настала мертвая тишина, нарушенная словами одного из конвойных, который прошел через залу с окровавленным ножом в руке и положил его на стол:

— Гражданин председатель, имею доложить, что один из арестованных закололся.

Среди зрительниц пронесся ропот: «Всего-то?!» — и они вернулись к работе. Самоубийство на скамье подсудимых в царство Террора было событием нередким.

— Фамилия? — спросил председатель, спокойно взяв перо и раскрыв учетную книгу.

— Мартине, — отвечал горбун-тюремщик, подойдя к столу.

— Характеристика?

— Бывший роялист, каретных дел мастер тирана Капета[31].

— Обвинение?

— Заговор в тюрьме.

Председатель кивнул и внес в книгу: «Мартине, каретных дел мастер. Обвиняется в заговоре в тюрьме. Опередил закон, покончил с собой. Это действие сочтено достаточным доказательством вины. Товары конфискованы. Первое термидора второго года Республики[32]».

— Тишина! — закричал человек с дубинкой, когда председатель посыпал запись песком, подал горбуну знак, что можно убрать труп, и закрыл книгу.

— Особые дела сегодня будут? — Председатель вернулся к прерванному занятию и посмотрел на собравшихся за его спиной.

— Одно, — отвечал Ломак, пробравшись поближе к спинке председательского кресла. — Удобно ли вам будет, гражданин, рассмотреть дело Луи Трюдена и Розы Данвиль в первую очередь? Двое моих людей вызваны как свидетели, а их время дорого для Республики.