Уилки Коллинз – Когда опускается ночь (страница 28)

— Гражданину суперинтенданту Данвилю стало нехорошо от жары в зале суда. Он удалился по моему настоянию и в сопровождении полицейского агента, чтобы прийти в себя на открытом воздухе, но просил у меня позволения вернуться и пролить новый свет на из ряда вон выходящее и весьма подозрительное заявление, сделанное сейчас заключенным. До возвращения гражданина Данвиля я приказываю обвиняемому Трюдену воздержаться от дальнейших признаний, если он намеревался сделать их. Этот вопрос необходимо прояснить, прежде чем затрагивать все остальные вопросы. А тем временем, чтобы не тратить впустую время трибунала, я приказываю заключенной воспользоваться этой возможностью и рассказать о себе все то, что она желает сообщить суду.

— Велите ему молчать!

— Выведите его из суда!

— Засуньте ему кляп!

— Отправьте его на гильотину!

Эти крики послышались среди зрителей, едва председатель договорил. Все они касались Трюдена, который сделал последнюю отчаянную попытку заставить сестру замолчать; зрители заметили эту попытку.

— Если заключенный скажет сестре еще хоть слово, выведите его, — велел председатель конвойным у помоста.

— Прекрасно! Наконец-то мы ее послушаем. Тише, тише! — закричали женщины, поудобнее устроились на скамьях и приготовились вернуться к шитью.

— Роза Данвиль, суд желает выслушать вас, — сказал председатель, положил ногу на ногу и вольготно откинулся в своем просторном кресле.

Последние несколько минут, несмотря на весь гомон и сумятицу, Роза простояла в той же позе, с тем же странным окаменелым выражением, которое изменилось лишь раз. Когда ее муж прошел к судейскому столу и остановился там в полном одиночестве, ее губы чуть дрогнули, а к щекам ненадолго прилила и тут же схлынула краска. Но лишь на миг: Роза еще никогда не была такой бледной и неподвижной, еще никогда не была так не похожа на себя прежнюю, как сейчас, когда она смотрела на председателя и произносила свою речь:

— Я желаю последовать примеру брата и сделать свое собственное признание, как он сделал свое. Я предпочла бы, чтобы он говорил за меня, но он по великодушию своему не скажет ничего, кроме того, что, по его мнению, спасет меня от общей с ним участи. А я отказываюсь спасаться, если он не спасется вместе со мной. Куда бы он ни отправился, когда покинет это место, я последую за ним, что бы ни пришлось ему вынести, я тоже вынесу, а если ему суждено умереть, я уверена, Господь даст мне сил безропотно умереть вместе с ним!

Она на миг умолкла, едва не обернулась к Трюдену, но тут же опомнилась и продолжила:

— Я хочу разделить обвинения, выдвинутые против брата, и поэтому заявляю следующее. Некоторое время назад он сказал мне, что видел в Париже мать моего мужа в одежде бедной женщины, говорил с ней и вынудил признаться, кто она такая. До этого времени все мы были убеждены, что она покинула Францию, поскольку придерживается старомодных представлений, которых сейчас придерживаться опасно, — покинула Францию еще до нашего приезда в Париж. Она сказала моему брату, что и правда добралась до Марселя (в сопровождении старого верного слуги ее семейства, который помогал ей и оберегал ее), но там у них возникли непредвиденные трудности, отчего они не смогли поехать дальше, и она сочла это знаком свыше не покидать сына, которого любит всем сердцем и с которым совсем не хотела расставаться. Не пожелав пережидать в изгнании, пока не настанут более спокойные времена, она решила отправиться в Париж и здесь затеряться, зная, что ее сын тоже собирается сюда. Она взяла фамилию старого верного слуги, который и здесь отказался оставлять ее без попечения, и решила обречь себя на жизнь в полнейшей тайне и уединении, наблюдать за карьерой сына, ничем не выдавая себя, и быть готовой в любую минуту открыться ему, когда благодаря переменам в общественной жизни мать и ее обожаемое дитя снова смогут воссоединиться, ничего не опасаясь. Мой брат решил, что подобный образ действий ставит под угрозу всех — и ее саму, и ее сына, и честного старика, готового отдать жизнь за свою госпожу. Я тоже так подумала — и в недобрый час сказала Луи: «Не попытаться ли вам тайно отослать мать моего мужа за границу и на сей раз проследить, чтобы верный слуга все-таки вывез ее из Франции?» Я совершила ошибку, когда попросила брата об этом, ведь я действовала из эгоистических побуждений, связанных с моей семейной жизнью, которая не была особенно счастливой. Я не сумела вызвать теплых чувств у мужа, и он скверно обращался со мной. Мой брат, который всю жизнь любил меня гораздо сильнее, чем я, увы, заслуживаю, — мой брат знал, что я не вижу от мужа доброго обращения, и стал тем добрее ко мне. Это вызвало их взаимную неприязнь. Когда я просила брата сделать для меня то, о чем я рассказала, расчет мой был таков: если мы вдвоем спасем мать моего мужа, не подвергнув опасности его самого, и не дадим ей подставить под удар саму себя и своего сына, то потом, когда настанет пора посвятить моего мужа в то, что мы сделали, он увидит нас в новом, лучшем свете. Тогда я показала бы ему, насколько заслуживаю его любви, а Луи показал бы, насколько заслуживает его благодарности, и наша семья стала бы наконец счастливой, и мы втроем зажили бы в любви и согласии. Так думала я, а когда сказала об этом брату и спросила, опасное ли это предприятие, он по доброте своей и по снисходительности ко мне ответил: «Нет». Он с детства приучил меня принимать его жертвы ради моего счастья, и поэтому я позволила ему подставить себя под удар, чтобы помочь мне в моей невинной домашней интриге. Теперь я горько сожалею об этом и всем сердцем прошу брата о прощении. Если его оправдают, я постараюсь показать себя более достойной его любви. Если его сочтут виновным, я тоже отправлюсь на эшафот и умру вместе с братом, который отдал жизнь ради меня.

Она закончила так же спокойно, как и начала, и снова посмотрела на брата.

Теперь, когда она отвернулась от судей, на глаза ей набежали слезы, а в лице проступила прежняя мягкость черт и нежность выражения. Трюден позволил ей взять его за руку, но словно нарочно избегал ее встревоженного взгляда. Он понурил голову, тяжело дышал, черты его помрачнели и исказились, будто от приступа острой физической боли. Он согнулся и, опершись локтем на ограждение, закрыл лицо рукой — и только тогда подавил набиравшие силу муки, только тогда загнал обратно в сердце жгучие слезы. Собравшиеся молча выслушали Розу и продолжали безмолвствовать, когда она договорила. Мало кому из заключенных народ времен Террора оказывал подобную честь.

Председатель оглядел своих собратьев и недоверчиво покачал головой.

— Это заявление подсудимой весьма осложняет дело, — проронил он. — В суде присутствует кто-нибудь, кто знает, где находятся сейчас мать суперинтенданта Данвиля и ее слуга? — Он оглядел стоявших за креслом.

В ответ на это вперед шагнул Ломак и остановился у стола.

— В чем дело, гражданин агент? — Председатель вперился в него. — Вам тоже стало нехорошо от жары?

— Гражданин председатель, когда подсудимая сделала заявление, со старшим агентом чуть припадок не случился! — воскликнул бесцеремонно протолкнувшийся вперед Маглуар.

Ломак наградил подчиненного таким взглядом, что тот счел за лучшее ретироваться в толпу официальных лиц, после чего главный агент произнес несколько тише обычного:

— Я получил сведения относительно матери суперинтенданта Данвиля и ее слуги и готов ответить на любые вопросы, которые мне могут задать.

— Где они сейчас? — спросил председатель.

— Известно, что они со слугой пересекли границу и сейчас должны находиться на пути в Кёльн. Но поскольку теперь они на территории Германии, власти Республики, естественно, не в состоянии точно определить их местонахождение.

— Располагаете ли вы сведениями о поведении старого слуги во время пребывания в Париже?

— У меня достаточно сведений, чтобы доказать, что он не может быть предметом подозрений в политической неблагонадежности. По всей видимости, он просто исходил из рабской преданности этой женщине и ее интересам и стремился обеспечивать ей в частной жизни всю ту помощь в черной работе, какую ожидают от лакея, а на людях вводить соседей в заблуждение, изображая равенство.

— Есть ли у вас причины полагать, что суперинтендант Данвиль причастен к первой попытке своей матери сбежать из Франции?

— Из заявления подсудимой и по другим причинам, излагать которые перед трибуналом, пожалуй, неуместно, я заключаю, что да. И безусловно, предоставлю доказательства, если мне будет выделено время на связь с официальными учреждениями в Лионе и Марселе.

В этот момент в залу вернулся Данвиль, приблизился к столу и встал бок о бок с главным агентом. Они обменялись коротким, но тяжелым взглядом.

«Оправился от потрясения после ответа Трюдена, — подумал Ломак, отступая на несколько шагов. — Руки дрожат, щеки бледные, но в глазах видно самообладание — и я уже боюсь последствий».

— Гражданин председатель, — начал Данвиль, — я требую ответа: выяснилось ли в мое отсутствие что-то, что бросило бы тень на мою честь и патриотизм?

Держался он на вид совершенно спокойно, но никому не смотрел в лицо. Глаза его уставились в зеленое сукно на столе перед ним.