Уилки Коллинз – Когда опускается ночь (страница 21)

Он сел за стол, обуреваемый сомнениями, и с тяжелым сердцем развернул перед собой письмо из Академии наук.

Пропустив все хвалебные фразы в начале письма, он всмотрелся лишь в последние строчки: «Первые три года в должности профессора потребуют от вас девять месяцев в году проводить в Париже или его окрестностях, дабы читать лекции и время от времени руководить экспериментами в лабораториях». Письмо, содержавшее эти строки, предлагало ему должность, о которой он не смел и мечтать, поскольку из скромности привык не доверять себе. Сами эти строки сулили такие обширные перспективы для его любимых экспериментов, на какие он не мог и надеяться в своем маленьком кабинете и при своих скудных средствах; и при всем при том он сидел и сомневался, стоит ли принимать предлагаемые ему соблазнительные почести и преимущества или все же отвергнуть — отвергнуть ради сестры!

«Девять месяцев в году в Париже, — печально подумал он, — а Роза с мужем будут жить в Лионе. О, если бы я мог изгнать из сердца страх за нее, если бы я мог выбросить из головы мрачные мысли о ее будущем, с какой радостью я ответил бы на это письмо согласием оправдать доверие Академии!»

Несколько минут он просидел в размышлениях. Похоже, его одолели зловещие предчувствия — щеки его становились все бледнее, а глаза заволакивались тенью.

«Если окажется, что эти раздирающие меня противоречия и подозрения, от которых я не могу избавиться, и в самом деле молчаливо сулят несчастья, которые обрушатся на нас неведомо когда, если и в самом деле (избави Боже!) рано или поздно Розе понадобится друг, защитник где-то поблизости, убежище в годину бедствий, где ей всегда открыта дверь, — где тогда найдет она защиту и убежище? У этой вспыльчивой женщины? У родни и друзей своего мужа?»

При этой мысли он содрогнулся, достал чистый лист бумаги и окунул перо в чернила. «Луи, будьте для нее всем, чем была я, ведь о ней больше некому позаботиться», — повторил он про себя последние слова матери и начал писать письмо. Вскоре оно было готово. В нем в самых почтительных выражениях говорилось, что он благодарен за предложение, однако не может принять его вследствие семейных обстоятельств, распространяться о которых нет необходимости. И вот уже надписан адрес и поставлена печать — оставалось только положить письмо в почтовую сумку, лежавшую тут же, под рукой. Перед этим решительным действием Трюден заколебался. Он говорил Ломаку, что ради сестры отказался ото всех честолюбивых устремлений, и был уверен в этом до глубины души. Но на самом деле он лишь усмирил и усыпил их до времени, а письмо из Парижа пробудило их, и теперь он это понял. Письмо было написано, рука Трюдена уже легла на почтовую сумку, и в этот миг оказалось, что всю внутреннюю борьбу придется проделать еще раз — причем в тот момент, когда он меньше всего был к ней готов! В обычных обстоятельствах Трюден был не из тех, кто откладывает решение до последнего, но сейчас решил отложить его.

— Утро вечера мудренее, подожду до завтра, — сказал он себе, убрал письмо с отказом в карман и торопливо вышел из лаборатории.

Глава II

Неумолимо настало судьбоносное утро; необратимы были брачные обеты, произнесенные во зло или во благо. Шарль Данвиль и Роза Трюден стали отныне мужем и женой. Оправдалось и все, что сулил вчера великолепный закат. Утро в день свадьбы выдалось безоблачным. Брачный обряд прошел гладко с начала до конца и удовлетворил даже мадам Данвиль. Она вернулась вместе с гостями в дом Трюдена, источая улыбки и благоволение. С невестой она была сама приветливость.

— Моя умница, — проворковала пожилая дама, отведя Розу в укромный уголок, и одобрительно потрепала ее по щеке веером. — Моя умница, вы сегодня были великолепны — вы воздали должное вкусу моего сына. Дитя мое, вы доставили большое удовольствие даже мне! А теперь ступайте наверх, переоденьтесь в дорожное платье и не сомневайтесь в моей материнской любви при условии, что вы сделаете Шарля счастливым.

Новобрачным предстояло провести медовый месяц в Бретани, а затем вернуться в усадьбу Данвилей под Лионом. Прощание вышло скомканным, как всегда в таких случаях. Карета укатила, Трюден, надолго задержавшись на пороге, чтобы проводить ее взглядом, торопливо вернулся в дом. Даже пыль от колес развеялась, смотреть было решительно не на что, и все же у наружных ворот остался стоять мосье Ломак, лениво, будто ни от кого и ни от чего не зависел, и спокойно, словно на его плечах вовсе и не лежало обязанности позвать экипаж мадам Данвиль и сопровождать мадам Данвиль обратно в Лион.

Лениво и спокойно, медленно потирая руки, медленно кивая в ту сторону, куда укатили жених с невестой, стоял у ворот чудаковатый управляющий. Вдруг со стороны дома послышались шаги и словно бы пробудили его. Он бросил последний взгляд на дорогу, словно ожидал увидеть там карету молодой четы.

— Бедная девочка! Ах, бедная девочка! — тихо пробормотал про себя мосье Ломак и обернулся узнать, кто это идет к нему из дома.

Это был всего лишь почтальон с письмом в руке и почтовой сумкой под мышкой.

— Свежие новости из Парижа, дружище? — спросил Ломак.

— Прескверные, мосье, — отвечал почтальон. — Камиль Демулен[26] обратился к народу в Пале-Рояль; опасаются мятежа.

— Всего лишь мятежа! — язвительно повторил Ломак. — Ах, до чего же отважное правительство — не боится ничего похуже! Нет ли писем? — добавил он, поспешно меняя тему.

— Сюда — нет, — сказал почтальон, — только одно отсюда, от мосье Трюдена. Можно было и в сумку не класть, верно? — Он повертел письмо в руке.

Ломак при этих его словах поглядел ему через плечо и увидел, что письмо адресовано в Париж, председателю Академии наук.

«Любопытно, он согласился на должность или отказался?» — подумал управляющий, кивнул почтальону и направился в дом.

У дверей его встретил Трюден и торопливо спросил:

— Вы ведь едете обратно в Лион с мадам Данвиль, надо полагать?

— Сегодня же, — ответил Ломак.

— Если услышите, что в Лионе или в его окрестностях кто-то сдает подходящую холостяцкую квартиру, не откажите мне в любезности, дайте знать, — продолжил его собеседник тихо и еще более торопливо.

Ломак согласился, но не успел задать вдогонку вопрос, вертевшийся у него на кончике языка, как Трюден скрылся в доме.

— Холостяцкая квартира! — повторил управляющий, оставшись один на пороге. — В Лионе и окрестностях! Ага! Мосье Трюден, я сложил вашу холостяцкую квартиру и наш с вами разговор вчера вечером — и получил сумму, которую, по-моему, легко подогнать под ответ. Вы отказались от парижской должности, друг мой, и, сдается мне, я догадываюсь почему.

Он задумчиво умолк и покачал головой, мрачно хмурясь и кусая губы.

— Погода сегодня довольно ясная, — продолжил он через некоторое время, глядя вверх, в сияющие полуденные небеса. — Да, довольно ясная, но, по-моему, я вижу тучку, поднимающуюся над неким семейством, — тучку, которая многое скрывает, но что до меня, я намерен глаз с нее не спускать.

Часть вторая

Глава I

Прошло пять лет с тех пор, как мосье Ломак задумчиво стоял у ворот дома Трюденов, глядел вслед карете новобрачных и серьезно размышлял о будущих событиях. Глубокие перемены произошли в том семействе, над которым он пророчески различил маленькую, но грозную тучку. Еще глубже были перемены, постигшие всю Францию.

То, что пять лет назад было восстанием, теперь — Революция: Революция, поглощавшая и престолы, и титулы, и державы, назначавшая новых королей, некоронованных, ненаследственных, и своих советников — и топившая их в крови десятками; Революция, бушевавшая беспредельно, яростно, искренне, пока не остался лишь один король, способный управлять ею и подчинить ее себе, пусть и ненадолго. Имя этому королю — Террор, и тысяча семьсот девяносто четвертый — год его царствования.

Мосье Ломак больше не управляющий: у него свой официальный кабинет в официальном парижском здании. Снова июльский вечер — не менее прекрасный, чем тот, когда они с Трюденом сидели рядом на скамейке над Сеной. Окно кабинета распахнуто, в него дует тихий приятный ветерок. Однако дышит Ломак тяжело, будто его до сих пор донимает душный полдневный зной, и на лице его читаются горечь и озабоченность, когда он то и дело рассеянно посматривает вниз, на улицу.

Да и можно ли не быть печальным в такие времена? В царство Террора не осталось в городе Париже ни одного живого существа, которое могло бы проснуться поутру, точно зная, что до вечера оно не станет жертвой шпиона, доноса, ареста и гильотины. Такие времена сами по себе сломят чей угодно дух, однако не о них сейчас думал Ломак и не они его заботили. Он выбрал из груды бумаг, лежавших перед ним на старом письменном столе, один документ и прочитал его, и это вернуло его мыслями в прошлое и заставило задуматься обо всех переменах, которые произошли с тех пор, как он стоял в одиночестве на пороге дома Трюдена и видел перед собой будущее.

Перемены эти произошли даже быстрее, чем он предчувствовал. Прошло даже меньше времени, чем он рассчитывал, и Трюден оказался в гуще печальных событий, к которым готовился, считая их не более чем возможными, и они захватили его и потребовали всего его терпения, храбрости и жертвенности ради сестры. Характер ее мужа, лишившись покровов, проступал все яснее и яснее день ото дня и постепенно скатывался от плохого к ужасному. Мелкие оплошности, переросшие в привычное пренебрежение, беспечная отстраненность, обернувшаяся холодной враждебностью, случайные нападки, принесшие зрелые ядовитые плоды глубоких оскорблений, — эти знаки безжалостно показали Розе, что она всем рискнула и все потеряла еще в юные годы; у нее не было никакой защиты от этих незаслуженных обид, и она оказалась бы совсем беспомощной, если бы рядом не было брата, который постоянно утешал и поддерживал ее своей самоотверженной любовью. Трюден с самого начала готовился к этим испытаниям, и теперь они постигли его — и он встретил их как подобает мужчине, в равной мере не замечая ни травли со стороны матери, ни нападок со стороны сына. Эта трудная задача облегчилась лишь тогда, когда с течением времени к личным невзгодам присовокупились бедствия общественные. Теперь погружение в насущные политические трудности превратилось в передышку от домашних неприятностей.