Уилбур Смит – Глаз тигра. Не буди дьявола (страница 26)
Я, отвлекшись от своих выкладок, тоже подсел к ней и сделал вид, что меня, рубаху-парня, обуревает похоть.
– Дорогая, – начал я, подавился собственным голосом, заключил ее в крепкие медвежьи объятия и почувствовал, как она напряглась от недовольства, когда я размазал помаду и взъерошил педантично уложенную прическу. Заметно было, каких усилий ей стоило ответить мне с аналогичной страстью.
– Ты тоже это чувствуешь? – донесся из глубины объятий приглушенный моими грудными мышцами вопрос.
Только для того, чтобы развлечь себя и полюбоваться ее лицедейством, я снова взял ее на руки и утащил на затхлую неприбранную кровать, где хрипло забормотал:
– Сейчас увидишь, что я чувствую…
– Дорогой, погоди! – отчаянно возразила она.
– Почему это?
– У нас много дел. Позже будет время… Сколько угодно времени.
Я с деланой неохотой отпустил ее, но на самом деле был очень рад, потому что после огромного куска ветчины и трех чашек кофе в постели у меня непременно разыгралась бы изжога.
«Танцующая» вышла из Гранд-Харбора в самом начале первого и сразу направилась на юго-восток. Команде было велено провести день на берегу: я сказал, что рыбачить не планирую.
Чабби бросил взгляд на Шерри Норт – та раскинулась в бикини на палубе кокпита – и уклончиво нахмурился, но Анджело выразительно закатил глаза и с неподражаемой интонацией спросил:
– Круиз любви и страсти?
– Скотина ты, и мысли у тебя скотские, – пожурил его я, а он радостно засмеялся, словно я отпустил ему изысканнейший комплимент, после чего оба ушли в город.
«Танцующая» без приключений пробиралась по ожерелью островов и атоллов, а в начале четвертого я вышел в глубоководный пролив между островами чаек – Большой и Малой – и свернул на открытое мелководье между восточным берегом Большой Чайки и синевой Мозамбикского пролива.
Ветра было ровно столько, чтобы сделать день приятно-прохладным и покрыть воду хлопьями белой ряби.
Осторожно маневрируя и посматривая на остров, я привел «Танцующую» на место, сверился с ориентирами и подвинул катер чуть дальше – с поправкой на ветер, – после чего выключил двигатели и метнулся на переднюю палубу бросить якорь.
«Танцующая» развернулась и встала на нужном месте – как и полагается благовоспитанной даме.
Шерри следила за моими телодвижениями непроницаемым кошачьим взглядом.
– Здесь?
– Здесь. – Рискуя переиграть с ролью влюбленного пентюха, я показал ей ориентиры. – Видишь вон те две пальмы, наклонились которые? И вон ту, справа, на горизонте? Проведи между ними воображаемую черту.
Она молча кивнула, и у меня вновь сложилось впечатление, что эта информация аккуратно подшита к делу.
– И что теперь?
– Здесь нырял Джимми, – объяснил я. – А вернулся на борт в сильнейшем волнении. Стал секретничать с остальными двумя – Мейтерсоном и Гаттри, – и они тоже разволновались. Джимми нырнул снова, с веревкой и куском брезента. Долго был под водой, а когда вынырнул, началась стрельба.
– Да-да, – с готовностью кивнула она. Похоже, упоминание о гибели брата ее не тронуло. – Теперь пора уплывать, пока нас не увидели.
– Уплывать? – Я взглянул на нее. – Я думал, мы собираемся посмотреть, что там.
Она поняла свою ошибку:
– Надо организовать все как следует и вернуться во всеоружии, когда договоримся насчет подъема и транспортировки…
– Любимая, – с ухмылкой перебил я, – я тащился сюда не для того, чтобы уйти, не глянув хотя бы одним глазком.
– Думаю, не стоит, Гарри! – крикнула она мне вслед, но я уже открывал машинный люк. – Давай вернемся в следующий раз! – не унималась она, но я уже спустился к стойке с воздушными баллонами и взял с нее дрэгеровскую[5] сдвойку.
Я приладил запорный клапан и присосался к резиновому мундштуку, чтобы проверить уплотнитель.
Бросив взгляд на люк, я убедился, что Шерри за мной не подсматривает, и дернул потайной рубильник электросистемы. Теперь никто не сможет завести «Танцующую», пока меня не будет на борту.
Я поднялся, вышел в кокпит и свесил за корму трапик для спуска в воду. Потом, облачившись в неопреновый гидрокостюм без рукавов, но с капюшоном, нацепил утяжеляющий пояс, подвесил нож, надел ласты и панорамную маску «Немрод».
Закинув за спину баллоны, я взял бухту тонкого нейлонового троса и прицепил ее к поясу.
– Что будет, если ты не вернешься? – впервые насторожилась Шерри. – В смысле, что будет со мной?
– Иссохнешь от тоски и умрешь, – объяснил я и отправился в воду: не эффектно кувырнувшись за борт спиной вперед, но чинно спустившись по лестнице, что больше подходит моему возрасту.
Вода была прозрачной, как горный воздух, и я, погружаясь, видел дно в мельчайших подробностях, хотя до него оставалось пятьдесят футов.
В пятнах солнечного света коралловый ландшафт переливался небывалыми цветами и оттенками. Я опускался ниже, оставляя позади все возрастающую толщу воды. Рельефные очертания смягчились, смазались и наконец зарябили мерцающими самоцветами мириад тропических рыб: вымоины и высокие коралловые башни, а между ними целые поля взморника и полоски ослепительно-белого кораллового песка.
Ориентиры я тогда приметил на удивление верно, хотя уже терял сознание от кровопотери: якорь «Танцующей» едва не задел брезентовый сверток. Тот покоился на одной из покрытых коралловым песком проплешин, похожий на неведомое морское чудище: зеленый, приземистый, свободные концы веревок шевелятся в воде, будто щупальца.
Я присел рядом, и орды крошечных рыбок в зебристую черно-золотую полоску собрались вокруг в таком количестве, что какое-то время я разгонял их, выдувая пузыри и страшно размахивая руками, и только после этого сумел приступить к делу.
Отцепил от пояса нейлоновый трос, несколькими полуштыками крепко привязал один конец к свертку и стал медленно подниматься, не забывая стравливать линь. Вынырнув в тридцати футах за кормой «Танцующей», я подплыл к лестнице, взобрался на кокпит и привязал второй конец троса к подлокотнику рыбацкого кресла.
– Что нашел? – взволнованно спросила Шерри.
– Пока не знаю, – ответил я.
Я устоял перед искушением вскрыть сверток на дне. Хотел полюбоваться на выражение ее лица, когда буду разворачивать брезент. Решил, что оно того стоит.
Снял акваланг, гидрокостюм и, прополоскав все в чистой воде, аккуратно убрал на место. Мне хотелось подольше пощекотать ей нервишки.
– Черт возьми, Гарри, ну давай уже поднимать! – наконец, взорвалась она.
В тот, первый раз мне, бессильному, показалось, что сверток тяжелее всего мироздания. Теперь же я встал у планшира, собрался с силами и начал выбирать линь. Да, вещица оказалась увесистой, но не до невозможности. Я сматывал мокрый трос, работая запястьями на манер ловцов тунца.
Промокший зеленый брезент, исходя каскадами воды, вырвался на поверхность. Я перегнулся через борт, ухватился за узловатую веревку и рывком вытащил сверток из океана – он по-металлически грузно звякнул о деревянную палубу кокпита.
– Открывай! – нетерпеливо скомандовала Шерри.
– Слушаюсь, мэм, – отозвался я, вытащил из поясных ножен бритвенно-острый разделочный нож и рассек веревки, потратив на каждую не больше одного движения.
Отбросил в сторону задубелый складчатый брезент, и Шерри энергично подалась вперед. Я следил за ее лицом. Она узнала этот предмет, узнала раньше меня, и алчный уголек вспыхнул пламенем торжества, но ликование тут же скрылось за пеленой нерешительности: дескать, ничего не понимаю…
Отлично сыграно. Она была талантливой актрисой. Не будь я внимателен, непременно пропустил бы столь быстротечную смену эмоций.
Я опустил глаза на непритязательный предмет, уже ставший причиной трех смертей и одного тяжелого ранения, – удивился и озадачился, и на меня нахлынуло горькое разочарование, – я ожидал увидеть что угодно, но только не это.
Нижняя половина предмета оказалась изъедена, словно ее обработали пескоструйным аппаратом, выставив напоказ глубоко травленную яркую бронзу, а верхняя осталась нетронута, но сильно потускнела от толстослойного налета зеленоватой патины – вся, кроме проушины для цепи, под которой из-под ржавчины отчетливо проступал образ геральдического нашлемника или его части, а также буквы девиза, исполненные в пышном старомодном стиле. Фрагментарная надпись почти целиком ушла под ломаную линию, ниже которой сохранился лишь яркий изъеденный металл.
Это была массивная бронзовая рында, цельнолитой судовой колокол, весивший, наверное, под сотню фунтов, с рифленым куполом головы и широким конусом устья.
Я с любопытством перевернул его. Язык сильно проржавел, а вся внутренняя поверхность была инкрустирована морскими уточками и прочими моллюсками. Меня заинтриговал коррозионный узор, и я вдруг понял, почему он именно такой, ведь я видел, что бывает с металлическими предметами, долго пролежавшими на дне океана. Колокол наполовину ушел в песчаное дно, наружную поверхность истерзали приливы и отливы Артиллерийского пролома, а мельчайшие коралловые песчинки стерли четверть дюйма меди – но нижняя его часть неплохо сохранилась, и я взялся изучать остатки надписи:
В Я… З…
Хотя насчет первой литеры полной уверенности не было: то ли «В», то ли что-то другое. Сразу за ней – идеально уцелевшая «Я», потом пустота и «З» в полной сохранности, а остальные буквы смыло временем.