Уэсли Чу – Судьба (страница 66)

Выйдя из игорного дома, Цзянь перевел дух. Теплый ветер казался прохладным и освежающим по сравнению с удушливым запахом дыма, пота и отчаяния. Цзянь сделал несколько глубоких вдохов.

– Ты здоров, мой друг?

Цзянь испуганно вскинул голову. У двери, сбоку, с какими-то листочками в руках стоял монах Тяньди, одетый как на молитве Десятого дня.

Цзянь замер. Что делать? Нельзя же просто уйти, не обратив на монаха внимания. Это грубо, а кроме того, подозрительно. Нужно вести себя обыкновенно, как советовал Сонь.

– Здравствуй, брат Лао, – сказал Цзянь.

Лао сложил ладони вместе и поклонился.

– Приветствую тебя, друг Гиро. Признаюсь, я удивился, когда увидел, как ты выходишь из игорного заведения.

– Я… – начал Цзянь и запнулся. – А ты что тут делаешь?

Монах Тяньди улыбнулся.

– Каждый вечер я прихожу сюда в надежде дать заблудшим душам опору, в которой они, вероятно, нуждаются.

У Цзяня заурчало в животе. Он вспомнил, зачем вообще явился в игорный дом. Что же теперь делать?

Лао, должно быть, это услышал.

– Я как раз направлялся в лапшичную неподалеку от храма, чтобы поужинать. Я близко знаком с поваром Сау, и он всегда накладывает мне большую порцию. Не хочешь ли пойти со мной?

– Не могу, – промямлил Цзянь. – Денег нет.

– Тогда я тебя угощу, юный Гиро.

У Цзяня не осталось выбора. И потом, он умирал от голода.

– Спасибо.

Они зашагали по главной улице к центру городка.

– Ты действительно стоишь тут каждый вечер и раздаешь листовки? – спросил Цзянь.

– Мой отец посещал игорные заведения, когда я был маленьким. Мне, трем моим сестрам и нашей матери жилось тяжело. Я так и не смог обратить отца к свету Тяньди… – Лао помолчал. – И спасти. Теперь я несу покаяние.

– По-моему, для ребенка это непосильная задача, – задумчиво произнес Цзянь.

– Возможно, – ответил Лао. – Но я предпочитаю думать, что таково мое призвание. Как мозаика Тяньди направляет нас к небесам, так и я надеюсь вернуть заблудшие души к вере.

– И ты делаешь это каждый вечер?

– Да, если только не падаю от усталости. Иногда, когда я особенно утомлен, я стою здесь недолго, но все-таки стараюсь не отлынивать…

– Но зачем? – спросил Цзянь. – Это неблагодарный труд.

– Наоборот. Спасти заблудшую душу очень приятно. – Монах помахал мужчине, выносившему из дому корзину с грязной посудой. – А еще это хороший способ завести друзей.

И видимо, получить даровую кормежку. Лао действительно оказался другом хозяина лапшичного заведения «Водяная змея». Специй слегка недоставало, но еда была обильная, вкусная, а главное, бесплатная. Цзянь до конца вечера беседовал с Лао как с обычным человеком, а не как с приверженцем религии, в центре которой находился он сам.

Лао откровенно говорил о своем детстве, о том, как его грубый пьяница-отец погубил семью и как Лао нашел спасение в религии Тяньди и в конце концов стал монахом.

– По правде говоря, – сказал Лао, – это вышло случайно. У отца случился очередной приступ пьяного буйства, и, поскольку я был единственным сыном, он набросился на меня. Он гнался за мной через весь город; я забежал в местный храм и спрятался. Братья предложили мне защиту и покровительство, пока отец не угомонится. Я обрил голову и переоделся. Ясность и гостеприимство Тяньди мне понравились. Я оценил простую монашескую жизнь. Несколько дней, которые я провел в храме, изменили мою судьбу, – он сложил ладони вместе и взглянул на ночное небо. – Кроме того, отец был хоть и пьяницей, но глубоко верующим человеком. Как монах и адепт Тяньди я мог сделать то, что было недоступно мне как сыну. Я пригрозил ему штрафом, если он еще хоть раз поднимет руку на мать и сестер.

– Прекрасно, – сказал Цзянь. – Как же ты этого добился?

– Отец не стал бы слушать сына, но он послушал священнослужителя.

– И что дальше?

Цзянь никогда и не думал, что монахи Тяньди так влиятельны.

Лао понурился.

– Когда он протрезвел, то от стыда повесился на дереве.

Цзянь на минуту лишился дара речи.

– Какой ужас. Соболезную, Лао.

– Мозаика Тяньди всегда ведет нас верным путем, – произнес монах. – Чем тяжелее грех, тем сложнее дорога на небо.

Они доели и двинулись обратно к храму.

– Я рад, что мы снова встретились. Похоже, на твоих плечах лежит большое бремя. Может, зажжем благовония и помолимся вместе? Это дарует облегчение твоей душе.

Мысль о молитве немного успокоила Цзяня.

– Ты очень любезен, брат Лао. Я согласен.

И тут на улице появился Кайю.

– Цзянь! Быстро иди сюда! Дядюшку Соня арестовали!

– Я…

– Пошли, это срочно! – Кайю потянул его за рукав. – Где Сонайя?

Цзянь беспомощно взглянул на Лао.

– Мне надо идти.

Брат Лао явно загрустил. На лице у него отразились боль и разочарование, но все-таки он произнес:

– Конечно, друг. Найдется и другое время. Если твоего дядюшку арестовали, передай судье Лоалю, что я лично прошу его о снисходительности во имя Тяньди.

Цзянь был очень ему признателен. Услуга всегда бесценна – а Лао к тому же предложил помощь незнакомцу.

– Спасибо тебе еще раз, брат Лао. Я обязательно навещу тебя в ближайшее время, обещаю.

Цзянь говорил искренне, и гнев Тайши его не пугал.

Глава 32. Первобытный туман

Первое, что сделал мастер ритуалов Кончитша Абу Суриптика, – это заставил Сали снять доспехи и оружие и раздеться донага. Он даже предложил сжечь ее одежду, но она наотрез отказалась. Затем мастер ритуалов настоял на том, чтобы она вымылась в горячей ванне с мелким красным песком, стоявшей на огне. Сали, всю жизнь проведшая в набегах, не страдала излишней скромностью, хоть поначалу и возразила против того, чтобы ее медленно сваривали.

Мастер ритуалов на несколько часов оставил пациентку париться в ванне, и Сали обнаружила, что это приятно. Красный песок кипел, почти как вода; он отшелушивал кожу и очищал тело. Пахло кориандром, куркумой и мятой, и Сали вновь заподозрила, что попала в общество людоедов. Впрочем, из ванны она встала свежей и обновленной (а также, вероятно, очень вкусной).

Когда она вышла, мастер ритуалов Кончитша Абу Суриптика повел ее к храму, мимо изображений двух духов-хранителей, и открыл массивные черные двери. Войдя, Сали поняла, что они выкрашены краской, сделанной из размолотых в порошок камней вантам. Из вантама было выстроено и святилище Вечной топи в Шакре. Сали изумилась: одна эта дверь, вероятно, стоила больше, чем целый городской кокон.

К удивлению Сали, фасад храма был лишь ширмой. Внутри оказалась пещера, которая уходила в недра ледяной горы. Они шли по узкому склону почти в полной темноте. Сали пришлось прибегнуть к ночному зрению, чтобы не споткнуться о камень и не врезаться в стену. Как ни странно, мастер ритуалов двигался без всякого труда. Он уверенно шел вперед, время от времени произнося отрывистые фразы на каком-то мертвом языке, а затем вновь принимаясь рассказывать Сали о тонкостях изготовления домашних туфель. Этот человек, несомненно, любил свое ремесло.

– Лучшие подметки в мире делаются из коры драконьего дерева. Она мягкая, гибкая, но прочная, к тому же огнеупорная, – он добрых пятнадцать минут изливал хвалу этому дереву. – Хватит на всю жизнь!

– Если она мне попадется, я тебе пришлю, – пообещала Сали.

Мастер ритуалов просиял.

– Ты мой друг, Сальминдэ Бросок Гадюки. Да продлится вечно наша дружба!

Этот человек был хаппанином до мозга костей.

Мастер ритуалов Кончитша Абу Суриптика ввел Сали в круглую комнату в конце длинного туннеля. Внутри ничего не было, кроме ямы посередине, полной какой-то оранжево-зеленой слизи. Над ямой, на небольшом возвышении, горел огонь – это соответствовало традициям катуанцев, не разводивших костер на земле.

– Что это за яма и почему над ней горит огонь? – спросила Сали.