Тюя Накахара – Эпоха утраченных чувств. Эссе и проза (страница 3)

– Отец разрешил?

– Разве так быстро бывает?

– Но сегодня лучше не подходить к нему. Из-за экстренного пациента он на взводе.

Вдруг с кухни донёсся стук – вероятно, там отбивали мясо. Жена, побледнев, поспешно вышла из комнаты сына.

Музыка и дух времени

I. Цветы без корней

Ныне музыкальная жизнь, кажется, в расцвете. Концерты дают беспрестанно, композиторы появляются один за другим – словом, музыкальный мир кипит. Но вот вопрос: а сама-то музыка жива ли?

Можно ли назвать музыкой то, что выходит из-под пальцев здешних барчуков – впрочем, неважно, барчуков ли, бедняков ли? Пусть они выучились щёлкать гаммы, пусть освоили гармонию – старую или новомодную, пусть даже оркеструют виртуозно или мыслят стремительно. Джаз это, частушки, соната или фантазия – не в этом суть.

Для меня важно лишь одно: какую музыку они жаждут создать? Иными словами – способна ли их душа насытиться музыкой вообще?

Искусство – занятие по сути трагическое, но выглядит чаще всего как комедия. В шайке разбойников не сыщешь святого, зато в монастыре бок о бок уживаются ангелы и демоны. Забавно и даже мило, но если взглянуть правде в глаза – такова и есть подлинная картина мира. Окажись она застывшей, превратись в некий tableau vivant – ещё куда ни шло. Но нет: часы идут, события множатся, счастье и горе сменяют друг друга, и среди этого хаоса даже самые совестливые сорванцы начинают ёрзать.

II. Век нервов

Нынешний век – по крайней мере, в среде интеллектуалов – совершенно лишён твёрдой опоры. Мы все стали мечтателями. Джаз, Онеггер, Аттерберг, Равель, Штраус, Малер – всё это порождения мечтателей. Или, если угодно, фантазёров.

Они не властны даже над собой. Хватаясь за хрупкую пуповину своих неврозов или болезненной духовности, они способны лишь воспевать обрывки мимолётных настроений. А слушатель улавливает и того меньше – разве что слабый отзвук этих настроений, их бледную тень.

Впрочем, коль скоро эта музыка доставляет людям удовольствие – что ж, претензий нет. Но вот что любопытно: те самые люди, что умиляются над эфемерными «отзвуками настроений», когда дело доходит до практических вопросов, вдруг становятся чертовски расчётливыми. И подготовлены они к этому заранее. Вот и тянет меня сопоставить «музыку» и «дух времени».

Великих композиторов, которые к тому же были бы ловкими дельцами, история не знает. Зато коммерсанты, за редким исключением, всегда пускали слюни при виде площадных мелодий. Ничего удивительного. Но когда сегодня какую-нибудь дамочку, мастерски исполняющую джаз, но совершенно беспомощную во всём остальном, провозглашают «значительным явлением» – причём не только в народной, но и в высокой культуре, – тут хоть руками разводи.

А уж если специалисты – будь то Равель или Штраус – чуть что, так сразу норовят пуститься в пляс, становясь в духовном плане неотличимыми от джазистов… Ну разве что Поль Ландорми да старики из Австрии ещё держатся в стороне. Критики же только поддакивают. Выходит, в ресторанах теперь подают разве что суп с мятой и пельмени, а бифштекс – редкость.

Но если для вас Бах – не старомодный ханжа, а родная душа, если Шуберт трогает вас до слёз, – как тут не развести руками?

III. Равель и бифштекс

Возьмём, к примеру, Равеля. Разрежьте его произведение на куски, слушайте целиком – разница лишь в физиологическом воздействии, суть же остаётся неизменной. Лёгкость и современность – вот его кредо. Впрочем, оставим шутки вроде «пельмени vs бифштекс» или «суп с мятой vs бифштекс» – контраст слишком разочаровывает.

Лучше скажу пару слов в возвышенном духе.

Классическая музыка вовсе не медлительна. Если ваше ухо способно воспринимать самую суть музыки, вы наверняка воскликнете: «Неужели столь глубокие вещи уже были сказаны?»

Григ, пожалуй, чересчур сентиментален – но это отдельный разговор. Однако когда сегодня в музыкальных кругах считается хорошим тоном ставить Баха – где каждый звук рождает следующий – ниже, чем Равеля с его искусственными построениями… Нет, хуже того: когда это «хороший тон» становится общим местом, предметом самодовольства или даже средством социального маневрирования – тут уже хоть плачь.

Впрочем, публика и встарь ценила декоративных художников больше, чем истинных мастеров. Для Баха Равель показался бы всего лишь искусным декоратором, упрямым ремесленником. Он не показывает нам ничего осознанного – только отчёты о выживании нервной системы.

Но такова эпоха: мы свелись к голому нервному существованию. Остаётся либо освоить позолотное ремесло, твердя: «Не смейтесь надо мной, не смейтесь!», либо кричать: «Мы – молодые пролетарии!» – другой альтернативы пока не видно.

IV. Критика как гигиена

Проблем – хоть отбавляй, а решают их шестым чувством, наугад. Или вот ещё: инструментов – множество, но все они покрыты дымкой пыли, и эта дымка теперь считается «современной роскошью». Возьми любой инструмент, скорчи недовольную мину – и прослывёшь человеком с широкой душой.

Ведь вся наша жизнь не выходит за рамки старой максимы: «Спину не прикроешь животом». А пока взрослые ломают головы над этим, гимназистки пишут подругам «важные» письма – в таких пёстрых конвертах, что и прочесть-то невозможно, – делясь впечатлениями от пельменей.

А студенты тем временем рассуждают:

– Классику? Да под пивко летним вечерком, на втором этаже, с открытыми сёдзи – самое то!

– Все концерты надо переложить в джаз!

– Дебюсси уже устарел. Тучи да вода – кому это сейчас интересно? Нам бы что-нибудь повеселее.

– Вся музыка, по-моему, сводится к гармонии и оркестровке.

И так далее. Впрочем, эти последние замечания лишены смысла. Нынче в моде считать, что «шевелить мозгами» – значит без разбора расширять кругозор, не заботясь о внутренней логике.

А музыкальные критики? Они либо сыплют банальностями вроде: «А что, если вам, художникам, изобразить ночь – не всё же писать солнечный свет!» (впрочем, дядюшка-художник, сказавший это племяннику, руководствовался любовью, так что не всё тут пустота). Либо, если рангом повыше, разглагольствуют о скрипачах:

– Во-первых, смычок… То есть, рассматривая игру этого скрипача с точки зрения владения смычком…

Читаешь такие статьи – будто отчёт по гигиене изучаешь. Поставь перед ним автобиографию, а после – пометку «подаёт надежды», и готово: критик, достойный представлять всю страну.

Главное – держаться неприступно. Поболтай в клубе, перед сном полистай «Европейские новости» и каталог новых книг – и вся человеческая жизнь, от материнской утробы до могилы, со всей её пустотой, будет благополучно замазана.

Хотя и в этой пустоте случалось порой выйти с мальчуганом на прогулку за город, держа в руках волчок. А то и услышать от пятилетнего карапуза:

– Ха-ха, папа, ну ты даёшь! Целлулоид и эбонит – это же разные вещи!

И пробормотать в ответ:

– Да? Ну ладно…

Пока нос недовольно морщится.

V. Вместо эпилога

В конечном счёте всё упирается в чувствительность каждого. Можно сказать: «Чувствительность у каждого своя» – и формально будет правда. Но в реальном мире, где «каждая чувствительность эволюционирует» (или, если угодно, представляет собой подвижный график), всё куда сложнее.

А поскольку «подвижные графики» по определению не поддаются чёткому описанию, человечество, от Адама до наших потомков, в итоге делится просто: на единомышленников и чужаков. Последний же критерий – чисто эмоциональный (не путать с настроением!).

Что же до великих мыслителей – не есть ли они всего лишь жертвы малокровия?

Писатель и одиночество

Интеллигент бледен. А те, кто успокаивается, едва расплатившись в конце месяца, – полны сил. Вероятно, мир утратил связь с идеей. Люди, которым бы только крыша над головой да хлеб насущный, – даже в кризис – кажутся не столько удручёнными, сколько, пожалуй, бодрее прежнего. И если уж кризис, то им и подавно некогда раскисать – оттого они, само собой, становятся решительнее, чем в годы процветания.

Но интеллигент… интеллигент бледен. Он из тех, кто изначально нуждается в идее, кто не считает «хлебом единым» сытый живот. И чем громче мир кричит: «Кризис! Не до сантиментов!» – тем невыносимее в нём жить интеллигенту. Ведь те самые «прагматики», и без того чуждые высоких материй, теперь и вовсе перестают видеть в них даже забаву.

Нынче идея – ненужный хлам. Взгляните хотя бы на самих интеллигентов: те, кто корпит над мыслью или творчеством, куда бледнее, чем, скажем, лингвисты, бойко торгующие переводами. Когда «прагматики», довольствующиеся малым, становятся ещё напористее от кризиса – а их настроение задаёт тон обществу, – здравый смысл торжествует пуще прежнего. Вот и выходит, что по меркам этого здравого смысла – вроде: «Кто не бодрится, тот не в порядке» – нынешние интеллигенты-творцы «не в порядке» куда больше, чем те же переводчики. Чем больше интеллигент остаётся самим собой, тем нелепее выглядит он в глазах света.

Но теперь и этого мало: сами интеллигенты начинают мерить свою жизнь «прагматичным» мерилом – их «бодряческим» мировоззрением, где главное – «быть как все».

Неужто это не усугубляет смятение? Неужели не плодит ещё большую путаницу?

Я вовсе не пытаюсь навязчиво превозносить «идею». Тем более – толковать, какая именно идея достойна внимания. Но интеллигент остаётся интеллигентом лишь тогда, когда ему есть дело до того, что за пределами хлеба насущного, – иными словами, до идеи, – и когда он работает именно с ней. Нынешняя же мода, при которой успех измеряется связями, а труд – лишь приложение к этим связям, и вовсе ставит всё с ног на голову.