Тюя Накахара – Эпоха утраченных чувств. Эссе и проза (страница 2)

Хотя в ежемесячных журналах и появляются разнообразные поэтические теории, за последние годы лишь два текста оставили след в моей памяти:

– Перевод статьи Алена в одном из журналов;

– Работа Фидлера об искусстве (хотя её нельзя назвать сугубо поэтическим манифестом).

Остальное не задерживалось в сознании. Читал я, конечно, и манифесты сюрреалистов – местами попадались поразительно глубокие мысли. Но в итоге всякий раз приходилось повторять привычный вывод: «Похоже, в наше время никто не способен прийти к окончательным выводам».

Хотя дух этих новых идей мне понятен. Если выразить его в одном предложении: «Это попытка изгнать случайность и подчинить поэзию ясному человеческому сознанию». Если бы это удалось – было бы прекрасно.

Пока же поэзия, на мой взгляд, редко выходит за рамки перечисления впечатлений. Но я верю, что эти усилия когда-нибудь приведут к чему-то целостному. Впрочем, вряд ли это случится в ближайшие десять-двадцать лет. Думаю, для этого потребуется какой-то новый, пока отсутствующий элемент.

В этих новых идеях, безусловно, есть светлый и свободный мир, и в этом отношении я готов им подчиниться. Однако есть один принцип, от которого не могу отказаться: в любом произведении искусства должно ощущаться, что его создал живой человек.

Без этого читателю будет не просто скучно – сам процесс творчества окажется пустой формальностью.

Идея «ухватить мгновение впечатления», при всей её привлекательности, радует нас лишь потому, что мы представляем человека неким механизмом. Но человек – не механизм, поэтому такие концепции остаются всего лишь догадками.

В последнее время много спорят о том, должна ли поэзия быть канонической или свободной. Я же придерживаюсь простого мнения: «Лишь бы было интересно».

Этот вопрос кажется конкретным, но на деле уводит в бескрайние дали. Даже если прийти к какому-то решению – что это изменит?

Много говорят и о «звучании» поэзии. Я же считаю: раз есть язык – будет и звучание. Похоже, эта идея возникла от усталости от описательных стихов и была подхвачена многими.

Но когда теория техники становится столь абстрактной – не теряет ли она всякий смысл?

Одна из причин такой абстрактности, возможно, в том, что мы (в отличие от Запада) слишком избегаем затрагивать болезненные темы.

Мы понимаем, что живём в эпоху духовной бедности. Понимаем и то, что поэты излишне усердствуют в своих исканиях. Поэтому сейчас как никогда важно говорить откровенно и конкретно.

Хотя это и не произойдёт в одночасье. Для начала поэтам нужно перестать быть такими скованными.

Не слишком ли мы серьёзны? Или, точнее – не слишком ли эмоционально серьёзны?

Врач и младенец

I

Приём закончился только к полудню, и врач, до этого подрезавший в саду кусты, наконец вернулся в кабинет.

Он неловко опёрся локтем о красное дерево стола и рассеянно уставился в сад сквозь матовое стекло сёдзи. Вечернее солнце лилось по столешнице, высвечивая пылинки. Дым от только что потухшей сигареты в пепельнице – лиловый, едкий – смешивался с коричневатым смрадом старых окурков. Клубы то и дело ударяли ему в лицо, но он не обращал внимания. Лишь изредка морщины веером расходились от уголков его глаз, однако потушить окурки он так и не удосужился. Очевидно, внутри его копошилось что-то невыразимо мучительное.

Из больничных палат, расположенных по обе стороны дома, доносился то громкий, то приглушённый говор пациентов и их родственников. Молодые больные заглядывали к сёстрам, подтрунивая над ними. Их слащавые голоса, словно стрелы, пронзали душный полуденный воздух, уже начинавший густеть к вечеру. Врач слышал это особенно отчётливо.

А с кухни, где шла подготовка к ужину для тридцати человек, доносились суетливые звуки – они обволакивали его, как туман. «Чёрт бы побрал!..» – мелькнуло у него в голове. Но тут же пришла другая мысль: «А ведь это то, что поддерживает жизнь».

Четверо малышей, которые бултыхались в ещё не нагретой воде ванной, шумели громче всех. Но после недавнего инцидента со старшим сыном остальные дети казались ему особенно милыми, и он не мог, как обычно, рявкнуть: «Прекратите!».

«Эти больные…» – он злился на их болтовню, но, вспомнив лица пациентов, терял досаду.

«А эти сиделки!.. Но опять же, нельзя же их винить…» – он вздохнул.

Рука так и осталась на столе, а голову он опустил и провёл ладонью по редеющим волосам. Потом поднял глаза – в них читалось что-то невысказанное – и беззвучно пошевелил губами. Припухшие нижние веки делали его похожим на старого индюка.

«Невыносимо…»

Он снова провёл рукой по голове, затем резко поднял её и подумал именно так. Потом спросил себя: «Что именно невыносимо?..» Всё сводилось к тому самому инциденту со старшим сыном.

«Этот парень…» – начал он мысленно, но не смог продолжить. Вместо этого заметил двух мух, круживших у него над головой. Взял мухобойку и хлопнул. Одна муха упала на спину. «Ну вот, так лучше…».

Он думал, что муха была одна, но, обнаружив вторую, почувствовал, будто на него обрушилось новое несчастье.

Бросив мухобойку, он снова подпер голову руками: «Этот парень…» Лоб был влажным, и руки скользили, поэтому он переставил их на виски. Мысль о сыне улетучилась.

«…Хм, но ведь он, в сущности, прав…».

«Однако… однако это ставит меня в тупик…».

Тут ему вспомнилась его же собственная фраза, которую он часто повторял: «Когда правда на обеих сторонах, ребёнок должен уступить родителю». Обрадовавшись этому решению, он с решительным видом окинул взглядом порог… «Но тот второй мальчик был хорош… если бы он только был жив…».

Послышались быстрые шаги сиделки по коридору.

– Доктор! – Молодая, неопытная сиделка опустилась на колени у порога его кабинета, запыхавшись.

– Что случилось? – Он нахмурился, но тут же выплеснул на неё своё раздражение: – Не суетись так. В мире полно срочных больных.

Сиделка потупилась. Вечернее солнце просвечивало сквозь выбившиеся у неё пряди волос.

– Говори же! – На этот раз засуетился сам врач.

– Младенец… он подавился моти… и перестаёт дышать…

– Хорошо. Я иду.

Сиделка умчалась, будто вырвалась из ловушки. Он же последовал за ней неспешно.

Больные из ближайшей палаты, услышав прерывистые хрипы ребёнка, уже догадались о чрезвычайной ситуации. Они высунулись на веранду, вытягивая шеи в сторону невидимого отсюда процедурного кабинета. Когда врач появился в коридоре, они все разом устремили на него взгляды, полные надежды. Внутри у него что-то дрогнуло: «Хорошо!»

Он кашлянул и открыл дверь.

II

Кусок клейкого рисового пирожка, застрявший в горле, ни в какую не поддавался.

– Он ещё сырой, – сказал врач.

– Это я виновата! – Мать, державшая ребёнка на коленях, зарыдала жалобно, словно нищенка.

Его это разозлило. Он скользнул взглядом по её традиционной причёске, от которой теперь веяло чем-то отталкивающим.

Когда он ввёл щипцы, горло младенца затрепетало, как у растоптанной лягушки. Раздался хриплый звук.

Врач вытащил инструмент, и ребёнок, всё ещё принадлежащий этому миру, зашелся в ещё более отчаянном плаче.

– Тише, тише… мама виновата, виновата… сейчас доктор всё исправит… да, виновата…

Мать вдруг подняла глаза:

– Доктор, он умрёт?

– Похоже на то, – ответил он глухо, держа щипцы, испачканные детской слюной. Она качала ребёнка, то всхлипывая, то заглядывая ему в глаза и бормоча что-то безумное. «Что я могу сделать, если она ведёт себя так?» – подумал он, оставаясь на ногах.

Услышав, как за спиной открывается дверь, он обернулся.

Это была его вечно озабоченная жена – её привлёк необычный детский плач. Она пересекла двор и теперь заглядывала в кабинет.

Она вздрогнула, встретившись с его взглядом. Он хотел промолчать, но, вспомнив о матери ребёнка, рявкнул:

– Тут не место для тебя!

Когда образ жены, уходящей после выговора, остался у него перед глазами, он вспомнил, как та рыдала над телом их умершего сына. Теперь его переполнила жалость к этой матери.

– Сейчас вытащим… сейчас получится… не трясите его… вот так… – Он взял её за плечо, чтобы занять удобную позицию.

Расставив ноги и поправив зеркало, он наконец сосредоточился на горле младенца.

III

Отруганная жена сразу же направилась к сыну.