Туве Янссон – Летняя книга (страница 111)
А в последнее лето случилось непростительное: я начала бояться моря. Огромные волны больше не связывались в моем сознании с приключением, только с тревогой и ответственностью за лодку и, кстати, за все суда, что шли по морю в шторм. Как несправедливо – даже в ночных кошмарах море всегда было для меня надежным прибежищем: опасность оставалась позади, как только ты прыгал в воду и плыл, чтобы никогда не вернуться назад. Этот страх я воспринимала как предательство – самой себя.
Позже мы придумали тайную игру, заключавшуюся в том, чтобы перекладывать предметы с их привычных мест. Мы представляли себе, где эти вещи, эти глубоко почитаемые памятные объекты, перешедшие к нам по наследству, отвоеванные или найденные на берегу, могут, так сказать, воспрянуть духом. Самыми драгоценными, пожалуй, были латунная дверь от капитанской рубки, дедушкин барометр и прибившееся к берегу штурманское свидетельство. У нас имелись столетние поплавки для рыболовных сетей с клеймом владельца и завернутые в бересту грузила, а также красивые оцинкованные ящики с каллиграфическими надписями, которые мы находили на пляже, – из-под коньяка «Наполеон», виски «Оулд Смагглерс» и апельсинов с Ямайки. А еще то, что нам передали добровольно: например, судовой лаг[175], половина секстанта и большущий канатный шкив с одного галеаса[176]. Теперь мы отправляли все эти в большой или меньшей степени дорогие сердцу предметы к другим островам, где поселенцы еще могли считаться новоселами и только начинали превращать свои дома в музеи мореплавания.
Мы знали, что настал момент расстаться с домом. Уверили друг друга в том, что гораздо элегантнее положить всему конец вовремя, чем потом быть вынужденными это сделать. Говорить об этом слишком часто не хотелось, чтобы не превращать все в нытье.
Я села и написала, что существует идеальный баланс между абсолютным покоем встречи с чем-то знакомым и нервным напряжением расставания, затем зачеркнула «идеальный» и добавила в конце «оба эти ощущения бесценны», после чего начала думать, что же на самом деле имела в виду.
Со временем мы начали раскладывать тут и там записочки с напоминаниями: «Не закрывай заслонку, она быстро ржавеет», «Ключ у дверного косяка» или «Шерстяные гольфы и носки под полкой для сапог» и так далее. Некоторые предметы нужно было снабжать объяснениями: кто же поймет, что желтый пятикилограммовый ком непонятно чего на самом деле является тюленьим жиром для натирания причала.
«А тайная комната?» – спросила я, но Туути сказала, что ее люди найдут сами и что не следует недооценивать их природное любопытство. Так или иначе, мы спрятали туда небольшую бутылку рома в качестве сюрприза и награды.
Здесь следует упомянуть, что зимой в тайной комнате Туути хранились пятьдесят пистолетных патронов, три свечи зажигания, лучшая лодка, сделанная Хам из коры, комплект инструментов для «Хонды», барометр и папина статуэтка.
Туути обожает собирать вещи, потому что у нее это хорошо получается. В прежние годы с приближением весны – уже в феврале! – она начинала паковать вещи для острова, немного смущаясь своей радостной поспешности. Я отлично понимала, почему в первую очередь она упаковывала пресс «Беккер» для глубокой печати и барабаны c техническим вазелином «Эвергриз». В списке, как правило, значились растворитель «Сангайол», технический очиститель для рук «Суорфига», а еще скипидар и ветошь. Знаю, после всего, что относилось к ее работе, следовали инструменты, затем книги и пластинки, потом уже все остальное:
огнестойкий лак для печей «Карамба»
масло для ружей и свинцовая вода
сигнальный пистолет
смычки якорной цепи для «Виктории» + 25, 30
леска номер 26, 23, 20–80 метров
кольца для парусов, крючки
медные гвоздики, 2 кошачьих туалета
2 кг яблок
воск для камня
фитили для лампы «Аладдин»
тиковое масло + 5 л оливкового масла
норвежское термобелье
семенная картошка
2 х 10 л керосина
газовые баллоны 5 и 10 л, батарейки для рации
пружина для подвального люка
машинное масло и жидкость для розжига
Затем шел список продуктов.
Эти перечни от весны к весне становились полезнее и полезнее, потому что зимой забываешь все больше и больше.
Теперь Туути собирала вещи, чтобы переезжать в город. Мы мало об этом говорили. Все время стояла хорошая погода.
Однажды утром я взяла в руки сети, чтобы повесить их на зиму в подвал, и внезапно поняла, что они мне уже никогда не понадобятся.
Я спустилась в овраг к своему старому закутку для колки дров. Куст дикого шиповника так разросся, что почти закрыл собой дровяник. Но я все-таки пролезла внутрь и села под куполом, чтобы подумать.
Значит, больше мне никогда не рыбачить. Не выливать помои в море и не собирать дождевую воду, не переживать за «Викторию» – никому никогда больше не придется из-за нее переживать! Отлично. Затем я стала думать, почему бы не оставить луг в покое и не дать ему расти как вздумается, а красивым камням перекатываться, как им хочется, – никто не будет на них любоваться, и так далее. А потом я рассердилась и решила: пусть птичья война идет как идет и пусть любая чертова чайка впредь считает, что весь дом принадлежит ей одной!
Я снова пошла в дом и стала составлять список причин не жить на острове, когда ко мне заглянула Туути и спросила: «Пишешь? Если о кораблекрушении „Виктории“ – то не расстраивайся очень сильно…»
«В каком смысле?» – отозвалась я.
«Ну, смотри… Постарайся хоть раз в жизни написать по делу. Не пиши, что шторм начался осенней ночью, а скажи, как было: посреди дня летом, пятнадцатого июля тысяча девятьсот девяносто первого года. Напиши, что было девять баллов по Бофорту, ветер – двадцать – двадцать четыре метра в секунду, дул, естественно, юго-восточный. И пиши в настоящем времени, так больше драматизма. Скажем, вот так: „Море стремительно поднимается и бурлит, чернея; дом трясется, и скоро нам конец“».
Я спросила: «А как насчет „не слышно птичьего крика“?»
«Пойдет, – ответила Туути, – но, так или иначе, для „Виктории“, противостоящей небывалому натиску, это будет сюрприз. Корму заливает, из-за мыса накатывают волны, она мужественно сопротивляется всеми своими четырьмя канатами – напиши, что я меняла их каждый год, и все смычки тоже. Напиши, что вода почти подошла к корме, еще сантиметр – и затопит, это неизбежно! Растяни это описание как можно сильнее».
Я: «Знаю». Туути всю ночь стояла и дежурила у северного окна, иногда спускалась вниз и проверяла, не натянулись ли канаты слишком сильно, затем снова стояла на страже. Мне кажется, тогда она беседовала с нашей лодкой.
«Давай дальше, – велела Туути, – напиши, что в десять минут пятого „Виктория“ по палубу наполнилась водой и затонула, медленно и благородно. Напиши, что в восемь утра я связалась с Пеллинки по нашему новому радиотелефону. Очень спокойно им сообщила, что случилось непоправимое, а они решили, что это ты свалилась со скалы, но я им говорю: „Виктория“ потерпела кораблекрушение. Они срываются с места и отправляются к нам, чтобы увидеть своими глазами, что случилось, но нет и речи о том, чтобы причалить, поэтому мы только машем друг другу руками. В общем, им приходится приехать к нам еще раз…»
Я прекратила писать и поинтересовалась, не слишком ли это, но Туути продолжала: «Они приплыли снова, и на этот раз на борту были два капитана и лоцман. Море утихло настолько, что они смогли вытянуть „Викторию“ и дотащить ее за корму до берега на двух канатах, а она, невредимая, скользила по воде – подумать только! – спокойно проходила между волн и камней. И была почти целая: не хватало только палубной доски на носу и аккумулятора для „Ямахи“. Напиши, что я на всякий случай запустила „Ямаху“ и она работала почти десять минут! И что весла у меня были положены под банку, так что они никуда не делись».
В тот год, уже довольно поздно осенью, мимо проплывал Брюнстрём. Он пообещал позаботиться о сетях дяди Торстена и забрать кое-какие четырехдюймовые доски и полмешка цемента.
«Значит, съезжаете, – сказал он. – Заметно. Маловато тут у вас ненужных вещей».
Он обошел дом кругом, чтобы убедиться, что все в порядке. Мы следовали за ним. Бочки для воды были аккуратно перевернуты и закреплены, чтобы их не сдуло, ставни можно было уже запирать на щеколды – все мелочи говорили о подготовке к зиме.
Брюнстрём счел, что мы оставляем все в очень приличном виде и даже во вполне жилом, хотя ступеньки веранды не мешало бы просмолить, учитывая, что пойдет снег. Он сказал: «А теперь поплыли, покажу вам такой остров, какого вы еще не видели».
Был полный штиль. Брюнстрём вел катер строго на юг, довольно долго. Он причалил у шхеры, резко выдававшейся из воды крутым утесом и состоявшей из трех отшлифованных валунов, тесно прижатых друг к другу. Между ними были глубокие расщелины, в которых, несмотря на полный штиль, беспрерывно поднималась, а затем опускалась вода. Камень был черный, на нашем острове таких нет.
Брюнстрём ждал в катере, потому что там негде было пришвартоваться.
«Ну как вам? – поинтересовался он. – Здесь ни травинки не растет, нет вообще ничего, и мне почему-то кажется, тут хорошо слушать крики чаек».
Туути во что бы то ни стало захотелось узнать точное название этого места, но островок был безымянный. Когда мы вернулись к себе, то погрузили доски в катер Брюнстрёма и принялись натирать ступеньки веранды смолой, потому что лак «Валтти» закончился.