Туве Янссон – Летняя книга (страница 108)

Беда, что кто-то стащил наши противотуманные очки. А в какой-то год они уплыли вместе с нашим топором. И гаечным ключом. И спичками.

Конечно, понятно, что влезть в чей-то дом – очень интересно, но он же и так стоит незапертый круглый год, и, как сказал Брюнстрём, нет даже особой радости в том, чтобы так безобразничать. В любом случае книги и пластинки у нас никто не крал, брали только полезные вещи.

Мы рыбачим не так много, как следовало бы, но тем не менее. Дно каменистое, поэтому сети в нем застревают; и когда ты их наконец достаешь, в них зияют большие дыры. Мы решаемся расставить сеть дяди Торстена только в том случае, если по радио обещают штиль, ведь он сплел ее вручную, когда ему было уже за девяносто, а Хам выстрогала деревянные крюки для их починки. Все становится очень сложно.

Туути глушит рыбу и готовит ее. Хам, как может, чинит сети, а я достаю из них водоросли и улов. Одно время ловилась только треска. Перед смертью эти рыбы в панике бьются в сетях. Околевая, они становятся очень иглистыми.

Мы ели очень много рыбы.

В сети Брюнстрёма попадались разные, еще более колючие твари: подкаменщики и пинагоры – маленькие, почти доисторические чудища, на которых Пипсу боялась даже смотреть. Брюнстрём предложил превратить нашу лагуну в рыбный заповедник, и мы всех выпустили прямо туда. Большинство, однако, сдохло и всплыло кверху брюхом, и от лагуны вскорости пошел отвратительный запах. Мы поплыли туда на лодке, по колено в воде сачком вычерпывали тех, кого еще можно было спасти, и переносили их обратно в холодную воду. Некоторые выжившие приходили в чувство. Сначала они не двигались, а уже через секунду исчезали в водорослях.

Несколько дней дул ветер; когда он стих, мы поплыли расставить сети.

К Конским скалам прибило гребную лодку, совершенно невозмутимо она еле покачивалась на воде и напоминала скульптуру. Воды на дне почти не было, весла на месте. Под кормовой банкой лежали рыболовные снасти и пакет с бутербродами, а также газета «Боргобладет» двухдневной давности.

Мы поплыли дальше на Глосхольм и сообщили о находке.

Да-да, конечно же, я знаю – птицы оказались здесь первыми! У них имеются испокон веку, бог знает сколько поколений назад, закрепленные за ними охотничьи угодья, и совершенно понятно, что они нас просто ненавидят, когда с лету кидаются в море с широко раскрытыми клювами и истошно кричат. Хуже всех морские ласточки: они настоящие забияки, особенно когда прицельно гадят нам на голову. Эти белоснежные символы свободы и дальних горизонтов просто сводят нас с ума. Туути не может заниматься графикой без зонтика, а когда она по утрам прыгает на скакалке, птицы воспринимают это как объявление войны (что меня забавляет). Нам ни поплавать, ни поставить сети, ни спуститься к лодке. Впервые меня ненавидят действительно всем сердцем!

А чайки… Ну откуда им было знать, что мы отругали Брюнстрёма за то, что он собрал их священные яйца в шапку, чтобы сделать омлет, или что мы чуть не прибили самца более крупной серебристой чайки, потому что он сожрал их птенцов, или о том, что, когда вода поднялась, мы спасли их по-дурацки расположенные гнезда и что мы всю зиму собирали для них еду, и вообще – они даже не ведают о том, что мы каждый божий день на восходе солнца терпим их истошные крики с палатки!

Но правда на их стороне: мы пришли после них и нам тут нечего было делать.

Прошло немало времени, пока мы не поняли, что события на острове должны разворачиваться по собственным драматургическим законам. Всегда одним и тем же: самец серебристой чайки спускается со своей скалы, совершенно невозмутимо прогуливается от одного гнезда к другому, хватая и заглатывая птенцов сизых чаек, пару секунд из его клюва торчат лапки несчастных брыкающихся детишек, небо наполнено птичьим криком, Туути выбегает на улицу с пистолетом, но уже поздно, и в этот раз то же самое, как и всегда.

Но был один представитель чаячьего племени, не похожий на других. Он не сердился на нас и не боялся. Мы прозвали его Пеллура. Он прохаживался туда-сюда по мосткам под нашим окном, иногда стучал клювом в стекло – в общем, всячески выпендривался.

Давным-давно у моего папы на Бредшере была собственная чайка по имени Пеллура. И возможно, это была та самая чайка. Говорят, они доживают и до сорока лет, а папе едва исполнилось семьдесят, когда он умер; насколько я понимаю, с тем Пеллурой они встретились где-то в тридцатые годы. Так или иначе, нашему Пеллуре было немало лет, и неудивительно, что через какое-то время он заболел. Что-то с горлом. Он уже больше не мог орать в компании других чаек, хотя и пытался.

Псипсина и Пеллура друг друга показательно игнорировали, почти что презирали.

По утрам у нас был ритуал устраивать кошке душ. Происходило все следующим образом: мы чистим зубы у угла дома, кошка прекрасно знает, что будет дальше, но продолжает сидеть и ждать рядом на травке, мы дико стучим щетками по стаканам и кричим, и только тогда она срывается с места как ракета. Однако частенько мы успевали ее окатить.

Кто-то считал, что это жестоко. И не по-взрослому.

Я пыталась взбодрить Пеллуру, плеснув для него немного воды так, чтобы он это увидел, но он не сдвинулся с места. Его угодья располагались на другой стороне заливчика, и он прилетал оттуда на мой свист. Рядом с бочкой для воды у нас стояла невысокая сигнальная мачта с флажками с буквами «Х», «А», «Р» и «У», на ней он и сидел, чтобы за нами наблюдать. А когда мы убирали мачту на ночь, отказывался лететь домой, махал крыльями и кричал. Вот такой был наш ритуал.

Пеллура стал вести себя фамильярно. Однажды стащил у Туути прямо из-под носа бутерброд с лососем и улетел, и это будучи больным.

«Ты его балуешь», – заметила Туути. Она подняла много шума из-за того, что Пеллура как-то привел с собой всю чаячью колонию и птицы залезли лапами в таз с азотной кислотой, который стоял у нее на мостках. После этого Пеллуру стали кормить за углом дома, уже без игр и прочих изысков. Но он все равно продолжал прохаживаться у меня под окном. Я даже повесила занавеску, чтобы его не видеть, но при этом всегда знала, что он там.

Однажды ночью дул штормовой юго-западный ветер – и отчего всегда дует зюйд-вест, когда случается что-то плохое? – на утро я нашла Пеллуру, почти съеденного червями, и ему пришлось навсегда отправиться в море.

Каждое лето мы ждали появления ласточек. Брюнстрём говорил нам, что они селятся лишь на тех домах, где люди счастливы, но только если дом не покрашен краской «Валтти» или «Пинотекс». Ласточки прилетали с большой помпой, словно кинжалы, со свистом разрезали воздух, раз за разом то ли в удивлении, то ли в восхищении кружили над домом; еще мгновение – и их уже не было, и ничто не предвещало, что они вернутся. И надо же умудриться прилетать только тогда, когда никто их уже не ждал! Вот это высокий стиль! Ласточки вили гнезда в старых панамах Хам и на всевозможных потайных полочках и дощечках, которые Туути прибивала под козырьком крыши.

Все без исключения птицы красивы, но мало у кого такая красивая голова, как у гаги. Вытянутая, а взгляд серьезный и какой-то безропотный. Сидя в гнезде, гага не двинется с места, когда ты проходишь мимо, – будет сидеть, на вид спокойная, непостижимая.

Много лет под кустом шиповника перед домом жила у нас самка гаги. Кошку она уважала. Гагачьи гнезда были по всему острову. На рассвете гаги встречались в низине и бродили вокруг палатки, общаясь на своем неспешном гагачьем языке. Когда появлялись птенцы, мама тут же, но без спешки, вела их к морю, и они тотчас окунались в волны и были в восторге от барашков, – так по крайней мере нам казалось. Мы заметили, что у гаг не очень хорошо со счетом: одна мамаша буксирует свое потомство вокруг мыска, другая проплывает рядом с этой процессией с собственными детками в хвосте, и первые без доли сомнения меняют курс и устремляются за новой мамой. Случается, что перепутанные гагачьи птенцы льнут к «Виктории», большой и надежной. Двух брошенных птенчиков мы назвали «сиротками». Они всегда были вместе, часами резвились в заливе, катались на волнах, выросли и жили долго и счастливо, насколько мне известно.

Случалось, что над островом по пути на запад пролетал вертолет береговой охраны. Я издалека слышала, как он, треща, приближается к нам, и, бросив все дела, взбегала на скалу, чтобы его увидеть. Это была церемония учтивости или, скажем так, ритуал узнавания. Вертолет делал пару кругов над островом на небольшой высоте, вздымал волны в заливчике и до смерти пугал птичье население, затем, качнувшись в знак приветствия, поднимался на высоту, позволявшую еще больше повыделываться, и я тоже включалась в эту игру, вытягивала руки в стороны, изображая самолет, и заводила некий танец, призванный выразить благодарность и восхищение.

Когда выдался год с большими штормами, вертолет даже садился на острове, чтобы проверить, как у нас дела, но его лопасти так шумели, что мы не понимали почти ни слова из того, что друг другу кричали.

Иногда мимо нас проплывал Брюнстрём, он закидывал лесу на лосося. Ему нравилось ночевать в своем катере, и он редко сходил на берег. Если же все-таки сходил, то приносил лосося и нам, но времени попить кофе у него не было, и каждый раз он заявлял: «На этом прощаюсь, здесь больше ничего не происходит, да и нечему тут происходить, так что всем пока».