Туве Янссон – Летняя книга (страница 107)
И вот однажды ночью все случилось, но где-то очень далеко в море – вероятно, без единого зрителя. Это напоминало то ли отзвуки грозы, то ли канонаду. Мы забрались на скалу, чтобы все увидеть, но куда ни глянь – та же ледяная пустыня. Ждали и мерзли долго, но ничего не происходило, так что мы подбросили дров в печку и легли спать.
Ну как вообще можно простить того, кому не хватает терпения, когда речь идет о собственной идее фикс?
Вот просто хочу задаться вопросом: как же так вышло в тот раз с Везувием, когда он слегка пошевелился, и в тот момент я была прямо там? Мне было девятнадцать, я всю жизнь мечтала увидеть огнедышащую гору. Светила луна, летели искры, земля накалялась – а что сделала я?! Послушно села в туристический автобус и поехала назад в гостиницу, выпила чаю и легла спать! Ну как же можно спать, когда такое происходит? Ведь я могла остаться и всю ночь пробыть с Везувием наедине.
Так или иначе, мы всё проспали. Когда проснулись, море уже было покрыто вскрывшимся льдом. Мимо проплывали влекомые легким зюйд-вестом табернакли[168] невиданной формы, ледяные шатры и пики, сверкающие и прекрасные, размером то с трамвай, то с собор, то с древнюю пещеру, да со что угодно! И они меняли цвет, как им только вздумается: голубые, зеленые – а по вечерам оранжевые. Рано утром они могли быть розовыми.
Задул сильный ветер, и льдины стали налетать одна на другую (турманом[169], как сказал бы Брюнстрём), они громоздились друг на друга, вздымались и валились вниз, безостановочно и невообразимо меняли форму на своем последнем пути к превращению в воду.
Озерцо наше, промерзнув до самого дна, оставалось неподвижным, а на входе в него среди черных камней все еще лежал нетронутый снег.
Туути на это заметила, что да, мол, наверное, здорово перекрашиваться в разные цвета по девятнадцать раз на дню, но все же самое чистое и честное, что существует, – это черно-белая гамма.
Каждую весну первой расцветает ложечница. Она хорошо себя чувствует на севере, вдоль берегов, где ее когда-то высадили моряки. У нее очень маленькие белые цветочки и терпкий вкус. Затем появляются анютины глазки, а после настает черед и всех остальных цветов цвести бурно и непродолжительно.
4
Давно не писал, сейчас уже весна 1965 года. Продолжаем строить. 9 января заказали окна и двери, а 18-го числа – старомодную чугунную печь с Хаттулы. 8 апреля отправились вдвоем с Шёблумом в Порвоо, чтобы проолифить окна и двери на месте. 25 апреля вставили рамы. 2 мая вставили стекла и врезали петли.
Рассвет просиял нежным румянцем, но, когда я встал, небо уже было голубым. Отправился за катером на эллинг[170] на Рённшере и с Шёблумом погрузил все необходимое, затем поплыл по Юнгфрустигену в сторону морской пристани, чтобы забрать оттуда девушек; мы договаривались на девять утра. Все было нормально, только в Хельсинки мотор начал чудить, работал на одном цилиндре, и свеча тоже забарахлила, пришлось ее поскрести, на это ушло какое-то время. Затем турманом полетели дальше, чтобы не зацикливаться, – всё под контролем. Жарили сосиски прямо на моторе, погода сказочная всю дорогу, так что в будущее гляделось с оптимизмом. Кое-где попадались льдины, но тюлени нам не встречались, хотя мы и заплыли чуть подальше в море. К 14 часам пришли на Крокё за лагами[171] для пола и оконными рамами.
Фундамент под дымоход залит, лаги для чернового пола отпилены, песок засыпан, и еще кое-что сделано по мелочам. Все дни штиль, мимо проходят большие льдины, дамы грунтуют оконные рамы и наличники. Море то ли отдыхает, то ли спит.
Злой зюйд-ост. Привезли сюда старую мадам Янссон, которую они зовут Хам, и кошку Псипсину, забрали их с морского причала в Хельсинки, обеих всю дорогу тошнило. Здесь работают Сундберг и Линдстрём, ночуют на Крокё, хотя, когда слишком много народу, наша стройка слегка напоминает дурдом. Зато Линдстрём ловко умеет сбегать на материк, когда ветер слишком сильный. Шёблум вставляет окна, и старой мадам все время приходится куда-то перемещаться, чтобы ей ничего не упало на голову. Шёблум говорит, что приколачивать осторожно не получается. Промазали варом полы в подвале, и я решил, что на этом хватит и можно уплыть на Хаттулу – поискать там кувшинки, которые смогут расти в соленой воде.
Шёблум вырезал подвальное окошко, и Пипсу прыгнула прямо в вар, мы пытались отмыть ее бензином, керосином и «Ланкомом», а она только истошно орала. Теперь не знаем, где она. Туути считает, что она покончила жизнь самоубийством! Как мы такое допустили?
Вернулся с Хаттулы. Привез кувшинки, но они тут говорят только о кошке.
Старая мадам решила, что будет жить в палатке, и я ее прекрасно понимаю. Здесь никакого покоя, потому что все хотят помогать на стройке. Зато я организовал поставки продуктов с материка и привез молоко и салат + простоквашу и кефир, а также мясные полуфабрикаты фирмы «Карьякунта».
Пипсу вернулась, всклокоченная и злая, не знает, кого ей теперь ненавидеть и к кому ластиться. Брюнстрём расстроен, стройка не идет как надо. К тому же хочу отметить, что Туути балует эту кошку просто до невозможности! Теперь та поселилась в палатке с Хам и только и делает, что пачкает простыни своей смолой. На этом острове сейчас всё наперекосяк!
Чертово животное нас простило, смех, да и только, ха-ха-ха!
Теперь она хотя бы намокла! Северо-восточный ветер 7 баллов, причал затоплен, на восходе спасали нашу походную сауну в палатке, Хам пришлось переселиться к нам. Ей это показалось забавным. Матрасы нам уже не высушить никогда. Брюнстрём изрек свое коронное: «Да вы только не нервничайте понапрасну», и я жалею, что разозлилась на него.
Установили нашу палаточную сауну на прежнее место, и Хам с кошкой вернулись обратно, взяв с собой на всякий случай пару болотных сапог.
Сауна в палатке – гениальное изобретение: на обычную походную печку уложены черные камни, две лавки, кадка и ковшик для воды, ну и так далее, все по науке, есть даже крошечный предбанничек, где можно и раздеваться и одеваться, – в общем, как полагается, и все это из брезента.
Кругом тишь да гладь, эти уехали на Крокё, и тут только наше поколение. Старой мадам сегодня исполнилось 83, что и было чин чином отпраздновано утром в палатке. Именинница выглядела ошарашенной. Мы немного постреляли по мишеням. Старая мадам была лучше всех, настоящий снайпер. Когда хоть немного стемнело, мы запустили пару фейерверков, которые я предусмотрительно приобрел в Порвоо. Достали сети, поставленные в субботу, в них попало шесть сигов и несколько окуней. Жизнь идет своим чередом.
Когда Хам постарела, она стала то и дело засыпать днем, но всем вокруг казалось, что она в это время бодрствовала. Когда ей было 88, она как-то сказала, что июнь ей очень нравится потому, что день и ночь переходят один в другую, время сливается в одно и никто не обращает внимания на то, что кто-то просто взял да заснул или просто спит себе, потому что об этом никто не знает.
Я знаю, как это бывало. Вот Хам просыпается очень рано и садится на скамью у палатки. Солнце еще даже не встало над нашим заливчиком и просвечивает сквозь травы луга, искрящиеся от росы. Полная тишина. Она ставит ноги в таз с морской водой, расчесывает свои длинные волосы. Так начинается день.
Старая мадам пообещала выстрогать для меня манки для птиц. Я дал ей набросок того, как они выглядели раньше, и, похоже, ее это заинтересовало. Мы с Шёблумом написали дамам список, где перечислено все, что важно, а что не очень, дабы они понимали, что делать, когда останутся тут сами по себе. Снова был поэтический вечер со стихами Фрёдинга.
Писать особенно нечего, потому что дом достроен, остались мелочи. Разве что о погоде и ветре. Хотя вот еще, сегодня привезли две двери, межкомнатную и в подвал, а также стол из палубного люка. Время 22 часа, и мы расставим сети в последний раз.
Куча трески, а так только сомы. Пора уезжать. Написал стихотворение:
5
Когда Брюнстрём и Шёблум от нас уехали, возникло ощущение некоторой растерянности. Каждый был сам по себе: Хам вырезала за домом манки, я пилила дрова в лощине, а Туути бесцельно бродила по острову и подолгу стояла совершенно неподвижно. Хотя я знала, в чем дело.
Она снова работает. Режет гравюры на меди, затем затушевывает. Изображает в основном наш заливчик, он – идеальное зеркало для облаков и птиц: залив в непогоду, залив в лунном свете, залив в тумане, и камни, камни, прежде всего – наша скала, наши валуны.
Теперь все спокойно.
Три дня сплошной туман. Время от времени слышно, как гудят идущие по внешнему фарватеру большие пароходы. Мы ставим сети только на сома; пара взмахов веслами от берега – и ты уже не понимаешь, где север, где юг, не чувствуешь расстояния, все звуки искажаются; и даже если кто-то с кромки берега будет помогать тебе свистом, можно легко уплыть на север, думая, что плывешь на восток.