Туве Янссон – Летняя книга (страница 101)

Самуэль стукнул рукой по столу и мрачно взглянул на меня. Он сказал:

– Я совсем не уверен, что живопись является моим единственным призванием, с таким же успехом это может быть музыка.

Он продолжал:

– Тебе не стоит беспокоиться, надо только ждать и держать глаза открытыми; все время происходит так много событий, и ты не всегда знаешь, чем тебе следует заняться. Не огорчайся, но попытайся наконец понять: мы должны держать глаза открытыми и видеть, когда стоим на распутье, ведь столько дорог на нашем пути: тропинки, боковые дорожки, разные возможности – понимаешь? – и иногда сбиваешься со своего пути и идешь какое-то время рядом. И тогда можно помочь друг другу.

– Надеюсь, мы долго сможем идти рядом, – торжественно сказала я, и мы долго молчали, думая друг о друге.

Самуэль заговорил снова, и так бурно, что испугал меня.

– Я хочу быть художником, – сказал он, – я хочу думать синтетически. Человек – машина, думающая синтетически. Я хочу видеть, не думая о том, как устроен глаз. Мы никогда никуда не сможем прийти, все время анализируя, и не сможем получить даже намека на объяснение всего, что происходит под солнцем. Лучше не думать об этом.

Я подумала, что он абсолютно прав, и сообщила ему об этом.

– Ученый анализирует, – угрожающе сказал Самуэль, – а я думаю синтетически. Если у меня будет шестеро детей, то пятеро из них будут художниками, а шестой, и самый глупый, может стать директором банка, биологом или доктором.

Он подумал немного и с настойчивостью произнес:

– Главное – это прожить достойно. Не правда ли?

Я не успела ответить, так как Самуэль сразу же продолжил:

– Не жить счастливо, или справедливо, или насыщенно. Мы будем жить правильно. И пусть природа воспитывает нас, чтобы мы могли обрести самих себя. И пока мы живем, мы будем искать тех, кто сможет нам что-нибудь передать и помогать нам в дальнейшем.

Я кивнула, чувствуя необычайную гордость.

– Подумай, например, – воскликнул Самуэль, – чтобы существовать, мне необходимы углеводы, азот, вода и кислород. У тебя я нахожу, скажем, кислород, углеводы и азот. Допустим, у Бойера я нахожу воду. В этом случае ты для меня более необходима, потому что у тебя – три ингредиента, а у Бойера – только один. Но вода мне тоже нужна, без воды твои ингредиенты беспомощны.

– Я думаю, Бойер слишком много пьет, – заметила я.

Самуэль сразу продолжил, он сказал:

– Таким образом, я люблю всех людей, потому что все они помогают мне более или менее. И если приходит желание изучать и копировать их, учиться у них, то потом постепенно все это переплавляется в твое собственное – или, если хочешь, просто выбираешь то, что подходит тебе самому, и это становится полностью твоей собственностью. Точно так же и с живописью.

– Так должно быть, – сказала я.

У меня было такое чувство, как будто бы я все время переплавляла что-нибудь новое…

– Да? – спросил Самуэль и посмотрел на меня, а я не знала, как продолжить, и несколько вяло произнесла:

– На это же потребуется колоссальное время.

А потом у меня сильно разболелась голова.

Когда мы вышли на улицу, Самуэль выглядел оживленным и радостным, а я чувствовала себя довольно жалкой.

– Теперь твой черед говорить, – предложил он.

– Но я же говорю совсем по-другому, – ответила я, – ты все больше объясняешь, а я рассказываю о том, как есть. – Это звучало не очень хорошо, и я быстро добавила: – И могло бы быть.

– Неплохо, – сказал Самуэль, – «как могло бы быть». Ты, наверное, будешь очень умной. Я буду гордиться тобой!

Это был крайне важный вечер по многим причинам. Но на самом деле я не думаю, что идеи Самуэля насчет духовного обмена так уж мне подходят. Во всяком случае, пока.

Дочь

Перевод Л. Брауде

Привет, мама, это я! Очень плохо слышно… я позвоню чуть позже, но ты уже, наверное, будешь спать?

(Бодро.) Ну вот, спи спокойно, я могу позвонить еще раз!

Но, мама, послушай, что я скажу: это как раз последнее, чего я хочу! Это просто ужасно, если ты сидишь у телефона и ждешь, и ждешь, – не делай этого! Я позвоню позже, позвоню, когда позвоню! Как ты там?

Но это же хорошо! Просто чудесно! А ты заварила себе вечером чай?

Но, мамочка, нужно! Половина мира живет в одиночестве и уж, во всяком случае, заваривает себе чай, ну будь добра! Ведь это легче легкого, ты только попробуй…

(Холодно.) Ну хорошо, у тебя нет желания. Превосходно. У тебя нет желания.

Нет, тебе кажется; я говорю: хорошо, как всегда; я только имею в виду, что ты должна поступать, как тебе хочется. Иногда нет желания, и ничего с этим не поделаешь, тогда надо заняться чем-то другим, к чему есть желание, не правда ли?

Да, мама, я знаю, знаю. Ну, то, что у меня так много дел, а у тебя вообще ничего! Точно. Я знаю это.

Ну конечно я благодарна!

Мама, послушай! Ты не хочешь посмотреть фильм с Кларком Гейблом в девять двадцать, я отметила у тебя в газете, второй канал. Землетрясение в Сан-Франциско, жутко интересно!

Ну хороню, хорошо, он тебе не нравится. Но «Дети райка» показывают только после одиннадцати… Не могу понять, почему все, что в самом деле интересно, показывают посреди ночи. Но ты ведь могла бы поспать немного в перерыве.

Я могу разбудить тебя вовремя, я позвоню, я-то ведь не сплю; ты знаешь, этот layout[145] нужен им завтра.

Мой эскиз, я ведь рассказывала тебе, как это важно!

Нет, естественно, ты не можешь все запомнить, не обращай внимания… Вообще-то, то место, где землетрясение, идет совсем недолго, это в самом конце – я имею в виду фильм с Гейблом, а не «Дети райка»… Прости, по-моему, я немного устала… (Негромко, с нажимом.) Знаешь, мама, иногда я бываю такой усталой, такой безгранично, абсолютно усталой, что просто сажусь и кричу, что теперь я устала, устала от работы, и от вас, и от всей этой чепухи, и я не в силах, и я не успеваю, и что вы теперь скажете?

Мама, ты понимаешь?

Но скажи что-нибудь?

Алло! Алло!

(Вспыльчиво.) В этом ты вся! Замечательно!

Нет, я не злюсь…

Вот как! Да-да… Нет, ничего важного не произошло. Я позвоню в эту несчастную контору завтра, это безобразие. Ну а твоя старая подруга, дозвонилась она до тебя?

Ты сказала, вы встретитесь. Но, мама! Это было здорово! На самом деле ты сказала ей, что не выносишь тех, кто состарился, превратился в глупую тетку и впал в маразм, и ты сказала ей об этом! Мама, ты просто молодец! Знаешь, я обожаю тебя, когда ты такая колючая и даже язвительная… А она, что ответила она?

Значит, вы вообще не увидитесь?

Думаешь, никогда?

(Разочарованно.) Нет, нет, понимаю! Естественно…

Да, я здесь.

Нет, отчего мне расстраиваться…

(Горячо.) Но, мама, любимая, не говори, что тебе хочется встречаться только с людьми молодыми; где я их для тебя найду, им ведь надо успокоить своих собственных… как ты не понимаешь! (Пауза.) Прости! Прости меня!

Да. Я знаю, сейчас шесть часов. Точно – шесть часов вечера.

Но церковные колокола всегда звонят в шесть; вероятно, так надо, это их работа.

Грустно? Ну и что же, все что угодно может звучать грустно – дождь, лифт, который поднимается и опускается, все что угодно…

Нет, лифт в порядке. Что ты сказала?

Но боже мой, оказывается, сумерки в шесть часов! Повсюду, и здесь тоже, во всем мире, нет, у половины мира или около того… А ты звонишь мне!

Да, я знаю, это не ты звонила, ты ждала, что я позвоню тебе!

Я не слышу! Что, что будет слишком поздно?

Ага! Именно так, ты ничего не имела в виду. Мама, иногда ты, пожалуй, выражаешься не слишком ясно. А теперь послушай меня: вообще-то, именно все наступает слишком поздно, все время, повсюду, ну и что же?

Нет, я не думаю, что это наша ошибка, это ничья ошибка, это просто так получается!