Туве Янссон – Летняя книга (страница 103)
Записки с острова
Предисловие
«Записки с острова» удивляют и почти что коробят своей обнаженностью и аскетизмом в сравнении с добродушной теплотой Муми-дола. Но таков и сам островок Кловхарун – пустынный, скалистый, с единственным деревцем рябины, омываемый волнами где-то далеко-далеко в Финском заливе. «Записки» начинаются восторженно: «Я обожаю камни», – пишет дочь скульптора и добавляет, что «отец Туути был плотником, поэтому она так любит работать с деревом». Вот поздняя осень, и самое начало весны, и ледоход, и лето. Этот рассказ о том, как две женщины строили дом на острове в 1964 году, а потом тридцать лет спустя оставили его навсегда.
Когда я писала рецензию на «Записки с острова» для «Нового Аргуса»[160], мне было двадцать восемь, у меня были маленькие дети, и я с любопытством отмечала, что провожу летние месяцы в ландшафтах фантазий Туве Янссон. А вот то, что Янссон и Пиетиля во время строительства дома на острове было уже по пятьдесят лет, я осознала только сейчас, когда мне самой столько же. В этом возрасте можно попробовать что-то новое, все еще веря, что впереди достаточно времени и все еще возможно, пока не кончилось теплое бабье лето. Кто-то выбирает одиночество, спрятавшись ото всех, для этого остров тоже подходит. Но сейчас я понимаю, насколько тяжело все это было для них физически: как пронизывал до мозга костей ноябрьский холод в шхерах и казалось, что невозможно вытащить на берег яхту в шторм. <…>
Эти воспоминания и дневниковые записи сделаны в основном в тот год, когда дом строился. Дневник Янссон чередуется с записями их прораба Брюнстрёма. Будучи местным жителем, он считал, что веселее начинать стройку до того, как будет выдано разрешение на строительство, и был не прочь остановить работы, чтобы ни с того ни с сего отправиться на поиски кувшинок, которые могут расти в соленой воде, или вылавливать из моря бутылки со спиртным с затонувшего судна. Его исключительно деловые заметки о гвоздях, о еде, которую им подают (чаще всего невкусной), и о том, как продвигается стройка, то и дело перемежаются замечаниями личного характера, но такими лаконичными, что они кажутся комичными и душераздирающими одновременно. Так он, например, описывает, как прощался с девушками (именно это слово он использует. –
И сама Янссон, прощаясь с островом, испытывает похожие чувства. «Записки» представляют собой на удивление рациональный и спокойный рассказ о том, как автор справляется со скорбью и по определенному месту, и по определенному укладу. И как я вижу это сегодня – по жизни как таковой. А умение переживать скорбь может принести облегчение.
У островитян есть завидное преимущество: жить в своем мирке, полностью обозримом, которому можно дать определение, причем доступ в него, если повезет, можно контролировать. С одной стороны, находишься на безопасной дистанции от окружающего мира, но с другой – необходимо приспосабливаться к острову и потребностям других его обитателей. Вот это напряжение между островом-раем и островом-тюрьмой и составляет нерв «Записок».
Туве Янссон была создана для того, чтобы проводить каждое лето на островах. Всю жизнь она стремилась к чему-то простому, примитивному, одинокому, ей нужно было перебираться куда-то еще дальше. Такой переезд, словно буддистский жизненный путь, следуя по которому ты снимаешь с себя лишние слои, или уход от действительности.
С цветущего плодородного архипелага Пеллинки, летнего детского рая, на шхеры Бредшер, где «пусть в миниатюре, но у нас было все: и лесок с тропинками и мхом, и кусочек песчаного берега, где можно было без опасений оставлять лодку, у нас даже было свое болотце, кое-где поросшее пушицей, мы очень гордились нашим островом!», а затем еще дальше в море – на островок Кловхарун. Там женщинам предстояло сосредоточиться, ограничиться самым необходимым и по-настоящему ощутить и увидеть те немногие объекты, что находились на острове. Редко прочтешь такие полные чувств описания моторов, лодок и разных инструментов.
И в конце концов автор покидает и сам остров. Дальше в море была только безымянная шхера, где «ни травинки не растет, нет вообще ничего, и мне почему-то кажется, тут хорошо слушать крики чаек», как сказал Брюнстрём.
Такова этика и эстетика этого острова. Каждый год штормы с него что-нибудь уносят: дрова, пирс, плодородную землю. Птицы ведут ожесточенную войну с новопоселенцами и полностью игнорируют их попытки защищать слабых. И тогда все заполняет тишина, островитянки начинают говорить шепотом, а затем и вовсе перестают.
И вот окончательное расставание. В отличие от нас, простых смертных, они осознают, что они здесь в последний раз. Посему надо попрощаться, насколько это возможно, с достоинством и изысканно. И осознать, какой незначительной, бренной и, может быть, даже неудачной была твоя собственная жизнь здесь, а также взглянуть этой грустной правде прямо в глаза.
«Значит, больше мне никогда не рыбачить. Не выливать помои в море и не собирать дождевую воду, не переживать за „Викторию“ – никому никогда больше не придется из-за нее переживать! Отлично. Затем я стала думать, почему бы не оставить луг в покое и не дать ему расти как вздумается, а красивым камням перекатываться, как им хочется, – никто не будет на них любоваться, и так далее… А потом я рассердилась и решила, пусть птичья война идет, как идет, и пусть любая чертова чайка впредь считает, что весь дом принадлежит ей одной! Я снова пошла в дом и стала составлять список причин не жить на острове <…>». И они никогда больше не оглядывались назад.
Когда я опубликовала свою рецензию, Туве Янссон ответила мне на нее письмом. Ответные письма от авторов – редкость, но я слышала о тех, что в итоге перерастали в дружбу на всю жизнь или дарили детей любви. Это письмо было единственным, что я получила за все годы работы литературным критиком. У меня по-прежнему тепло от него на душе. Вот что Туве написала:
1
Я обожаю камни: утес, уходящий в воду, и непреступную скалу, и гладкую гальку у себя в кармане. Люблю их выворачивать из земли и скидывать те, что побольше, с каменистого берега прямо в море! Пока они с грохотом катятся вниз, ноздри щекочет терпкий запах серы.
Обожаю искать строительный камень или просто красивые камни для мозаик, стен, террас, опорных колонн, коптилен, разных странных и бесполезных конструкций, сооружаемых только ради самого строительного процесса, а еще люблю возводить причалы, которые следующей же осенью смывает море, и снова строить, но уже с бо́льшим умом, не важно, что море опять все смоет без следа.
Я дочь скульптора, а отец Туути был плотником, поэтому она так любит работать с деревом, будь то тяжелые красивые доски или легкая, точно перышко, бальза[161]. В лесу мы искали можжевельник. На самой кромке берега нам попадались куски твердой древесины, мы даже не знали, что за деревья это были раньше. Из них Туути мастерила небольшие вещички. Это отнимало кучу времени и требовало огромного терпения – у нее вышла, наверное, самая маленькая ложечка для соли в мире.
По словам Туути, когда строишь по-крупному, все совсем иначе, тут нужны особая решительность и полное доверие к собственной способности делать расчеты и замеры – так, чтобы все сошлось до сантиметра. Нет, до миллиметра!
Иногда строят для того, чтобы твое творение простояло века, иногда – для того, чтобы получилось красиво, а бывает – и для того, и для другого.
Кстати, свои гравюры Туути вырезает в основном на твердом грушевом дереве или на буке, а для резьбы, как правило, использует березу.
Она частенько обсуждала разные материалы с Альбертом Густафссоном в его лодочном сарае на Пеллинки, там они говорили и о яхтах. Для забавы он давал ей небольшие кусочки тика и красного дерева. Туути привозила все это домой, и ей в голову приходили новые идеи.
Именно Альберт в 1962 году построил нам лодку из красного дерева, четырехметровую, с клинкерной обшивкой. Красивейшая лодка из всех, плававших вдоль этого побережья. Статная и грациозная, она буквально танцевала на волнах. Нарекли мы ее «Викторией», поскольку и моего отца, и отца Туути звали Виктор.
Проходило одно лето за другим, и «Виктория» постепенно перешла в единоличное владение Туути, поскольку та души в ней не чаяла и ухаживала за этой лодкой с исключительной заботой.