ТУТТУ – Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг (страница 12)
С другой стороны, почему бы не написать свою историю? Вдруг найдется кто-нибудь, кто, прочитав мою историю, осмотрительнее напишет свою. Должен же быть хоть какой-то смысл в моих слабостях, хоть какая-то от них польза.
107
В тот вечер, как всегда, оказавшись в коридоре одна, съежившись от страха, я постояла секунду и пошла, боковым зрением следя за движением тени, не в силах ускорить шаг, с трудом переставляя непослушные отяжелевшие ноги.
Вдруг мне пришла мысль обернуться и посмотреть на свою тень. Бредовая идея, с учетом моих страхов, но, что удивительно, подспудно я знала, что сделаю это – некоторые мысли имели надо мной поразительную власть. Затем я вспомнила о броши – она напомнила о себе сама, шершавым покалыванием в ладони.
– Да-да, брошь тебя защитит, – отчетливо прозвучал насмешливый голос.
– Да-да, – эхом подумала я, не обращая внимания на иронию.
Чуть сжав прижатый к груди кулак, и острее ощутив лепестки броши, я оглянулась назад через левое плечо.
– Это не я! – вскликнула я.
«Это не моя тень! – возмутилась я уже мысленно. – Я еще маленькая, только закончила второй класс! Где тень от моего платья с завышенной талией и красивой пышной юбкой, и рукавом «фонарик»? Его сшила моя мама! – я негодовала: – И где же мои ножки? Где мои красивые ножки?!»
108
Мне хотелось разрыдаться от такой несправедливости, призвать всех, кого можно, чтобы только засвидетельствовать, что эта тень – не моя.
И действительно, прямо от моих стоп, сначала по полу, затем ломаясь от плинтуса, шли совсем другие ноги – в брюках! Я отчетливо видела по́лы пиджака, широкие плечи, на которые свисали длинные распущенные волосы. На автомате я подумала: наверно, это не волосы, но капюшон… Или все же это я, и мои волосы распущены?
Подняв свободную руку, потрогала косы. Несколько раз проведя рукой по волосам – тень не шевельнулась все это время – я удостоверилась, что и руки тоже не мои, и голова. И мысли, и глаза! И да, Тень смотрела на меня. Она присутствовала отдельной личностью.
Это был мужчина. Добрый. Он улыбался, мысленно говоря: «Да, изучай, исследуй. Это Я».
109
Словно отделившись от себя, я наблюдала себя со стороны; не выскочив из себя, но изнутри же, и, в то же время, со стороны. Обнаружила при этом, что, во-первых, открыто, искренне возмущаюсь – возможно, впервые в жизни; во-вторых, я забыла, что нахожусь в ситуации, в которой уже привыкла испытывать страх и, хотя контекст прежний – полумрак и тень, – я не боюсь. Все время искала страх, но его не было – только ощущение свободы, воли; и чувство, что нахожусь в обществе безоговорочного защитника, любящего меня безусловно, просто так, потому что Я Есть…
110
Видимо, услыхав мой вскрик, из комнаты родителей вышел Хасен. Взяв за руку – второй раз за день его влажная рука прикасалась к моей, такой же теперь влажной – он довел меня до двери спальни. И хотя вместо страха пришло спокойное знание, что я никогда не была и не буду одна, за эту ладонь, что молча взяла мою руку, я благодарна Хасену до сих пор.
Этим вечером моя комната и постель не казались холодными, а кладбище, растеряв демоническую привлекательность, стало если не родным, то уж точно живым и теплым. Иначе и не могло быть – на нем ведь похоронен – на нем живет! – мой папа, папочка.
Ночью я крепко спала, а на рассвете мы – я и моя Тень – поговорили.
Того разговора я не помню, и не хочу фантазировать на эту тему. Отмечу только еще раз, что это было последнее лето, проведенное у родственников отца. Щемящая, острая, невозможная, неутолимая любовь к ним, к их дому, саду и даже их фруктам навсегда покинули мое сердце.
Я больше никогда не видела ни бабушку, ни дедушку, ни Нафисат, ни Хасена, ни других дядей. И я не знаю и не помню, как это случилось по факту, но дальше они жили без меня. Хотя в Туркужин я еще ездила несколько лет. Но гостила теперь у родственников по материнской линии.
111
Каждое лето в нашей квартирке в Светлогорске мама делала ремонт: приводила в порядок сантехнику, белила-красила, покрывала лаком пол. Слова «евроремонт» мы еще не знали; как не знали, что ремонт по силам поднять только специальным людям, «мастерам».
Благодаря этому незнанию, с тринадцати лет я штукатурила и белила, клеила обои и выкладывала плитку. Как бы я все это делала, если бы знала, что не умею этого делать?..
Следом за появлением в нашем обиходе слова «евроремонт» появились и специалисты по «армянской» побелке, и жизнь наша изменилась, конечно. Слова: «Нет-нет, ты не сможешь побелить, не сможешь и поклеить, тем более, покрасить, сейчас и краски другие и специальные технологии, нужно нанять мастера!» – на десятилетия «заговорили», заморозили любую мою «ремонтную» инициативу и способность
Скажу больше, если бы я знала, что не умею белить и не белила, я бы не попала на службу в органы государственной безопасности…
112
Краски и лаки советских времен, кто помнит, были пахучими и долго сохли. Так что на обязательный ежегодный ремонт в крошечной хрущевке уходил месяц.
Сделав работу, мама уезжала то в Тбилиси, то в Ереван, то в Тбилиси и оттуда в Ереван, а потом в Москву, совмещая экскурсии и скромный пролетарский шопинг. Бабушка Уля с младшей моей Мариной гостили в «ремонтный» месяц у туркужинских родственников Апсо: дяди Михаила с супругой и детьми. С десяти лет у маминой родни гостила и я…
113
Низина, пекло, открытый всем ветрам двор без ворот, а вместо сада заросли кукурузы и скучные ряды картофеля…
В округе везде, где можно сажали именно кукурузу и картофель, а деревьев не было. Возможно, потому что хватало плодов с дерева-исполина, росшего посреди огорода моей родни.
То была груша, одинокая, единственная, соперничавшая по высоте с окрестными холмами. Именно по груше, видимой с самой дороги, узнавали, где именно живут старейшина рода Шухиб, а затем его сын Михаил со всем семейством.
114
Семейство Апсо признавало грушу народным достоянием. Все соседи, стар и мал, беспрепятственно угощались ее плодами. Никто никому ничего не продавал, никто ни у кого даже разрешения зайти в огород не спрашивал – просто заходили во двор и, поздоровавшись с хозяевами, если те оказывались в зоне видимости, по протоптанной через огород тропинке, шли к дереву.
Ходоки из Верхнего Туркужина, из селений, лежащих за холмами, наведывались к груше так же спокойно, как собственные соседи и родственники.
История груши, благодаря воспоминаниям родственников, просматривалась на десятилетия назад. Мой кузен Хотей, сын Михаила, другие старшие вспоминали, когда и кто приходил-приезжал «посмотреть на дерево поближе», отведать его плодов.
Кто помнил войну, рассказывали, как по-особому обильно груша плодоносила в те годы, и в голодные послевоенные; и как лакомились грушами румынские солдаты (у нас оккупантами были именно румыны). Женщины постарше часто вспоминали как один румын увидел под деревом дочь Шухиба (тогда единственную) и влюбился. Отступая, он хотел увезти мою тетю с собой в Румынию, заехал во двор на мотоцикле, искал, звал-кричал, но так и не нашел…
115
Даже Михаил, мамин сводный брат, единственный выживший участник войны, ко времени когда знала его я очень нездоровый – он был в немецком плену с 43-го, а вернулся домой только в 56-м, после сталинского лагеря… так вот даже он оживал, когда слышал рассказы о дереве, и о Шухибе, конечно, история жизни которого заслуживает отдельного романа.
В контексте рассказов о грушевом дереве, Шухиба вспоминали часто. В конце жизни он часто сидел на молотильном камне во дворе. Увидев проходивших к дереву мальчишек, он подзывал их: «Ну-ка подойди, бездельник, дай я тебя ударю своей палкой». Не смея ослушаться, те подходили, конечно, но, естественно, уворачивались от трости старика.
Шухиба я не застала, он умер в год моего рождения, а на том камне, видела, часто сидел его сын Михаил.
116
Мое утро в гостях у Апсо начиналось с похода в огород, к дереву.
Не знаю кому как, мне оно являлось при всяком приближении к нему совершенно живым и говорящим. Оно улыбалось – и это не преувеличение и не метафора, что бы вы понимали, уважаемые – и, приветствуя меня, хмурую спросонья, угадывало мои мысли, потому просило посмотреть не наверх, а под ноги.
– Я хочу сорвать с ветки, а не подбирать с земли! – говорила я, начиная общение с пререканий.
– Но ты просто посмотри на землю.
– Я хочу целое, без щербинок и вмятин, – настаивала я, задрав голову, словно моя шея зафиксирована в гипсовом протезе.
И тогда дерево замолкало.
Не встречая более сопротивления своим намерениям, я смотрела под ноги: «На всякий случай, раз попросили; не понравится, сорву с ветки» – и замирала в восхищении. Потому что дары груши были именно без щербинок и вмятин.
117
Это дерево было особенным, конечно. Мой детский мир вообще был
Каждое божье утро груша сначала скидывала на землю обильнейшую листву и только потом сбрасывала на нее россыпь своих плодов. Огромное блюдо из листьев с несчетным количеством груш желтых и с красным бочком, зеленых, но все равно спелых; спелых, и все же сохранявших твердость; твердых, но источающих неповторимый аромат; ароматных, с зернистой, шершавой мякотью.