ТУТТУ – Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг (страница 14)

Двигалась Люся тихо, но опустившись на корточки и начав мыть пол, она не то пыхтела, не то свистела, громко и как-то по-старушечьи.

Закончив с полом, кузина выносила воду и возвращалась застелить мою постель. Дальше ее ждала работа во дворе…

129

Когда Люся закончила уборку и вышла, я поняла, если не хочу застилать постель сама, пора вставать. Полежу, пока она откроет дверь и войдет… и еще сделает два шага по комнате… да, и тогда встану, думала я, лежа в «домике».

Открыв глаза, я увидела Люсю. Она стояла возле мой кровати с отрезом ткани в руке. «Что это? Ух ты! Чье это? Какой шик! Откуда в Туркужине такая?»

– На, это тебе, – ласково сказала кузина и, чтобы я не оголяла руку, просунула ткань прямо под одеяло.

Получив такой роскошный подарок, я тут же вскочила. Как раз накануне размышляла, что совсем нечего надеть и вот, с утра такое чудо. В меру плотная, смесовая монохромная ткань слегка поблескивала и почти не мялась.

Наблюдая за шьющей мамой, выбирая вместе с ней ткани, я рано научилась разбираться в тканях.

Но развернув отрез, я разочарованно вздохнула: слишком мал! Разве что на юбку, и то недопустимой для черкесской девочки длины. В городе я бы еще надела такую, но в селе…

Однако всегда есть решение. Оно есть просто всегда, нужно только немного подумать. Что, если не подшивать юбку вовсе?.. И пришить понизу тесьму… И машинки у них нет, думала я, доставая из коробки со швейными принадлежностями тесьму и нитки.

Найдя, что искала, я решила шить руками. Волнообразная тесьма откровенно не подходила к выбранному фасону юбки, но для разового или даже недельного дефиле по Туркужину сойдет. Быстро раскроив ткань и сшив, что называется, за один присест, уже в новой юбке я вышла во двор.

Коротенький полу-клеш с крохотной блузой на теле потенциальной балерины с низким гемоглобином. Густые длинные волосы, заплетенные в две толстые косы. Умывалась ли я в то утро – не помню; наверняка не застелила постель и точно не убрала за собой швейные принадлежности.

130

Стоя во дворе, в говорящем звуками сельской природы безмолвии, я казалась себе совсем взрослой: знала, что кажусь красавой; знала, именно таким посвящают стихи и строят для них зáмки. Но меня не прельщали ни стихи, ни сказки, ни зáмки. Но замкú. Те замкú, что висели на дверях и цепях моего внутреннего зáмка. Замка, который я знала, есть и где-то снаружи.

Замки нужно обязательно снять, думала я. С таким грузом не полюбить, это точно… а без любви не стать писателем, это уж наверняка… но не став писателем, я просто проиграю эту жизнь…

А что, если, освободившись от внутренних оков, обнаружится, что мое сердце тоже каменное?.. и оно по своей природе не умеет любить… Какое же это будет позор…

Хоть бы ненадолго получить живое любящее сердце… Я бы знала тогда как правильно себя вести, и потом могла бы претворяться живой сколько угодно… Но так, не зная по-настоящему, что значит быть человеком, женщиной… Как же жить, чтобы никто не догадался, что мое сердце… что Я бесчувственна, жестока и слепа, и не женщина, не девочка, но… кто я вообще?..

131

Что ни говори, день начался удачно. Теперь все равно, куда идти и с кем встречаться. Не буду сопротивляться сестрам; у меня есть подарок и что бы меня ни ждало этим многолюдным днем, я справлюсь, думала я… А, вот и они, легки на помине… Через огород во двор заходили кузины, мои сверстницы Роза, Рима и Селима, которая была на этот раз с младшей сестренкой Симой.

Девочки поздоровались с Люсей и моей Мариной – те, помнится, вновь кормили птицу…

Марина с детства проявила себя противницей праздного времяпровождения, так что к нашей компании никогда не присоединялась. Кузины, отпетые любительницы всяческих развлечений, Марину гостьей не считали и тоже не интересовались ее персоной.

Между тем, девочек привлекала не только я, но и мой гардероб…

Нет, не так: девочек привлекала не столько я, сколько мой гардероб. Хотя и это не совсем верно: мы с моими платьями одинаково нравились нашим сестрам.

132

В описываемые времена давняя традиция черкесов одаривать друг друга по многочисленным поводам приняла необычную форму, став, в большинстве случаев, простым обменом наборами предметов повседневного пользования.

В набор входили, как правило, завернутые в полотенце, кусок мыла, духи или одеколон, чулки или носки, и отрез ткани. Наборы лежали наготове, наверно, в каждой семье – вдруг гости или похороны. Зачастую подарки тупо передаривались.

Бабушка Уля откладывала наборы на собственные похороны, добавляя их к накопленным чемоданам новых вещей, которые нужно раздать после ее смерти. Однако ей никогда не удавалось сохранить отрезы ткани. Усвоив с ранних лет мамино: «Молодые все красивые», я свято верила в собственную привлекательность и в то, что останусь такой в любом наряде.

Из полотна любого качества и расцветки можно сшить приличную вещицу, если прилична сама модель, думала я, и эта убежденность оставляла бабушку без единого отреза.

За счет того, что мы шили сами – мама и я – наш гардероб отличался некоторым разнообразием. Однако, если речь заходила о «магазинной» одежде – теплом трикотаже, трикотаже вообще, пальто или обуви – сразу возникала проблема, вызванная, прежде всего, отсутствием денег.

Например, на период с мая по октябрь включительно, мы получали по единственной паре босоножек. При ежедневном их ношении, обувь не доживала до первого сентября. Чтобы сберечь ее для школы – сезон босоножек иногда длился вплоть до ноября – в городе мы с сестрой все лето гуляли босиком; обходя обжигающе раскалившийся под палящим солнцем асфальт, перебегая открытые места по клумбам, в тени домов и деревьев.

Но. Это были наши «городские» секреты, которые не стоило сообщать кузинам, жаждавшим поносить мои платья, и считавших нас богачками.

Я безропотно давала сестрам некоторые из своих вещей. Хотя легче подарить, чем потом донашивать кем-то надеванное. Я бы и подарила, но это был мамин труд и мамина забота.

Что касается одежды Марины, она никому не подходила по размеру.

133

Разобравшись с нарядами для сестер, мы отправились гулять. Вскоре мы вышли на главную и единственную улицу Туркужина, мы с сестрами сели на скамейку возле дома одного из родственников.

Мимо нас прошли один путник, другой и я зажалась: «Здесь полно прохожих и с ними надо здороваться, отвечать на вопросы, улыбаться, вести беседу, одним словом. Все знают меня; следовательно, и я должна их знать. Но что же делать, как скрыть, что я не помню имен и лиц большинства своих родственников, даже самых близких? А все потому, что они не интересны мне, сливаются в одну безликую массу. Видимо, я совсем плохой, двуличный человек, раз думаю так обо всех этих прекрасных, родных по крови и в то же время чужих мне людях… Но неужели среди моих родственников нет ни одного близкого, моего, человека?»

Так я думала, уползая в себя, когда на дороге появлялся очередной путник, которых было не так много, на самом деле, но и не мало.

Следуя этикету, мы вставали всякий раз, как проходили старшие. Увидев меня, они останавливались расспросить о самочувствии бабушки Ули, передать ей и маме слова приветствия. Вежливо улыбаясь, я старалась давать односложные ответы: «Спасибо… хорошо… да… передам».

Бойкие сестренки подсказывали, что и как говорить, когда встать, когда можно садиться, и так далее. Внимание, которое я привлекала, им нравилось – они развлекались.

134

Ближе к полудню дорога опустела.

«Мы уже достаточно здесь сидим, – сказала я мысленно Тени (я всегда знала, когда мои мысли слышат, а когда нет). – Столько людей прошло мимо нас. Хочу, чтобы закончилась эта пытка спонтанного общения. Хватит с меня. Утренний подарок уже отработан. Пусть сестры предложат уйти. Пусть до тех пор к нам никто не подойдет… жарко… как жить, не зная адыгского языка? тут все говорят только на родном… все друг друга знают… все жизнерадостные… Хочу поскорее уйти; слышишь?.. где ты? почему тихо? эй…»

135

Выглянув из себя, я обнаружила двух подростков. Общаясь с ними, сестры заливались хохотом. «Мои сестры такие же как Наташка с нашего двора. Почему я не могу смеяться и шутить как они?»

Взгляды мальчиков были обращены ко мне. Похоже, они что-то спрашивали у меня. «Как долго они так стоят и о чем спрашивают?»

Очевидно, ответы сестер их не удовлетворяли – они желали говорить именно со мной. «Что же делать? Интересно, я их знаю? Наверняка, мы знакомы, и я просто не помню их лиц и имен. И, конечно, этот факт они воспримут как знак неуважения. Почему я больше не гощу у дедушки Хамида? За стеной, без посторонних, лишних людей. Зачем мне эти Апсо? У них все открыто: двери дома, ворота усадьбы, сад, весь их мир. Вечно то провожают, то встречают, то женят, то хоронят, то рожают, то поминают; жизнь нараспашку, но где же опора? Точка, держась за которую можно сохранить равновесие, не упасть…» – «Вот она, стоит перед тобой! Вот она перед тобой… Вот он… Это он! Он!..»

Следующий миг вырвал меня из суматохи мыслей и переживаний страшным криком…

136

В Туркужине никогда, ни во времена моего детства и юности, ни теперь, не было тротуаров. Дорога, покрытая плохоньким асфальтом, без бордюров и разделительной полосы, и теперь не шире хорошего городского тротуара; ни светофоров, ни фонарей вдоль дороги. Так что и народ, и скот – в любом состоянии, составе и возрасте – на некоторых участках перемещались тогда, и теперь, исключительно по проезжей части. Именно поэтому автомобильный транспорт по Туркужину всегда движется на минимальной скорости.