ТУТТУ – Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг (страница 10)

Но в спальне я бывала только поздно вечером и то, после того как старшие заботливо прикрыли ставни. Закрытые ставни не спасали от «кладбищенского» страха – он всегда был со мной, как и мысль о жу́ти, поджидавшей в коридоре каждый божий вечер…

Однако сам акт заботы о моей персоне, которым по сути являлся ежевечерний ритуал со ставнями, откликался во мне живым чувством благодарности.

86

Вечер, заканчивавшийся ночной молитвой стариков, семья проводила в комнате Хамида и Нуржан. Меня отправляли спать только перед молитвой. Тогда-то и начиналось самое страшное.

Выйдя в коридор, освещавшийся единственной лампой под козырьком крыльца, я видела, как рядом мгновенно вырастает большая тень. Никак не могла уловить момент появления тени, которая – это я тоже видела – появившись «из ниоткуда!», следовала потом за мной. А шла я, на минуту, из первой комнаты в последнюю. Причем шла всегда одна. Все потому, что в той семье никогда не жаловались, не плакали, и не просили о помощи.

По крайней мере, так мне казалось.

87

Однажды, играя за воротами усадьбы с соседскими детьми я наступила на металлический прут. Шаг и вот уже прут, словно притаившийся в засаде исп10, насквозь протыкает мою ногу своей острой шпагой.

От прута я освободилась мгновенно, на автомате, но кровь хлынула потоком, белые гольфы покраснели на глазах.

Кое-кто терял сознание от капли крови, но тут я думала только о том, что скрыть от Нуржан свое несчастье не удастся – слишком много крови и негде выстирать гольфы.

Рассчитывать на помощь бабушки, или хотя бы сочувствие, не приходилось еще и потому, что ослушалась – вышла за ворота вопреки прямому запрету…

Не помышляя об обмороке или слезах, чувствуя себя – как бы это сказать? – несовершенной, я, зайдя во двор, прошествовала мимо своей ледяной бабушки на террасу, где и получила первую помощь от незабвенного моего дяди Хасена…

88

Это я к тому, что члены семьи не потакали ни своим, ни чужим слабостям. Потому вечерами, в сопровождении чудовищно большой тени, я одна доходила до своей комнаты. Включив свет и медленно закрывая дверь, я всегда думала: что же делать, если тень проскользнет за мной в комнату?

Но тень оставалась за дверью. Хотя, несомненно, могла просто шагнуть в комнату вслед за мной. Я видела, как тень, остановившись в коридоре, смотрит мне вслед, ожидая, пока я закрою дверь окончательно.

Но стоило закрыть дверь и возникала новая проблема – закрытые ставни…

На самом деле, окон в том доме было достаточно, и все со ставнями. Однако на ночь закрывали ставни только в моей комнате… Что-то подсказывает теперь, что сородичи мои не были зверьми. Скорее всего, они видели, что я чего-то боюсь.

Так или нет, но я сопротивлялась страху самостоятельно. В итоге, еще тогда обратила внимание: если со всем старанием, на какое только способен, не поднимая головы, заниматься насущными делами, остальной мир, пусть даже наполненный ужасами ночи, перестает существовать…

89

Расстелив постель и переодевшись ко сну, какое-то время я посвящала тому, что обживала пространство под одеялом – строила «домик», согревая его своим теплом. Потом, выскользнув из постели, выключала свет. Прыгнув вновь в уже пахнущий мной мирок: «Мой домик», плотно зажмуривала глаза. «А теперь спать! – повелевала я себе. – Помню про ведро, но ни за что не воспользуюсь им ни сейчас, ни ночью; дотерплю до утра».

Мысль о ведре напоминала о туалетах с большими черно-зелеными мухами, запахами и обязательным кумганом, так что моя последняя мысль была неизменной: «И зачем я только приезжаю в это село?»

90

Если о кладбище я просто помнила, самый младший мой дядя и нянь, Хасен, казался по-настоящему им захвачен, даже, можно сказать, одержим.

При этом я же видела, там на грядках, как кладбищенские смотрели на нас – они вообще не обращали внимание ни на меня, ни на Хасена; их интересовали только Хамид и Нуржан, причем интересовали не каждый по отдельности, но именно парой.

У Хамида с Нуржан были свои отношения с тем миром. Они словно знали нечто. Это знание их не пугало, но и не радовало, однозначно. Казалось, они каким-то образом связаны с обитателями кладбища…

Да, а Хасен тянулся к кладбищенским сам… Как только они выходили к нам, дядя бросал лопату, или тяпку, или что он там держал, и разворачивался в их сторону как подсолнух к солнцу…

Картина та еще: они смотрят на Хамида и Нуржан, продолжающих работать как ни в чем не бывало; Хасен же, замерев, как в известной детской игре, очевидно невидящими глазами смотрит в их сторону.

91

Родившийся в год свадьбы моих родителей, Хасен был старше меня только на три года. Болезненно-худой, высокий и сутулый, с длинными жидкими волосами и бородавками на подбородке и руках, он отличался от маскулинных братьев не только внешне. Патологически застенчивый, Хасен все свободное время проводил дома, почти не выходя за пределы усадьбы.

Родители не загружали его работой как старших парней, так что Хасен располагал свободным временем, которое тратил на то, на се и простое созерцание жизни.

Между тем его общества жаждали: и сверстники, и соседская малышня моего возраста и младше; ну и я, само собой.

Если друзья, одноклассники, скромно постучав в ворота, выводили Хасена на короткое время, и всегда по «важному» делу, то многочисленные малолетние соседи звали его, нагло колотя в ворота, толкая и раскачивая их, и полностью игнорируя раскатистый лай Миши.

92

Малолетний народ лип к моему дяде как мухи к меду; то есть, лип к забору, за которым он жил! Я ревновала.

Хасен был добрым.

Как-то, разнимая двух собак – Мишу и соседского пса – он встал между ними и дал себя искусать. Вот когда было много крови; и вот когда я позволила себе грохнуться в обморок, под летающие надо мной, невесть откуда взявшиеся, куриные перья…

93

Кроме доброго сердца, Хасена отличало знание множества игр и историй, которые он рассказывал по первой просьбе.

Это-то и привлекало окрестную детвору. Что касается сверстников… Когда я перестану ездить к родным, Хасен начнет выходить к друзьям чаще; «важные» дела превратятся в банальное распитие дешевого алкоголя; он сопьется и умрет молодым…

Иногда думаю, может его забрали кладбищенские?

Возможно, они обратили наконец на него внимание и возжелали его общества: захотели сыграть с ним в кости, например, или в шахматы; или погонять шину; или послушать истории о себе любимых…

Это так, фантазия. У меня нет доказательств этим словам, нет свидетельств… хотя Хасен был так добр, а общество его столь желанно, что не удивлюсь, если именно это с ним и случилось…

94

В дождливую погоду или, напротив, в жару, мы с Хасеном проводили время в просторном коридоре большого дома: сидя на кровати играли в домино или шахматы, или в нарды. Шахматист из меня, конечно… но я старалась. Когда уставала от «мальчишечьих» игр и бралась за шитье, Хасен читал вслух сказки.

Со сказок о былинных богатырях нартах, он плавно переходил к излюбленным кладбищенским историям. Хасен утверждал, что там, выше каменного порога, так же как у нас, есть своя жизнь. Он знает это, как знают сторожа и крестьяне, что косят на кладбище траву. Хасен убеждал, что и я смогу увидеть духов кладбища, если не буду бояться и «отпущу свое сердце», си гур сутIыпщым.

Что означало «отпустить сердце», я, конечно, тогда не знала, да и теперь не очень-то понимаю. Но вот что случилось после одного из таких разговоров.

95

Мы засиделись в коридоре допоздна. Остались даже, когда остальные собрались в комнате родителей, то есть на улице стояла кромешная темень.

После очередной истории про живым мертвых, Хасен поволок меня в ванную комнатку. Там, у мозаично остекленной стены, стоял сундук. Забравшись на него с ногами, Хасен предложил последовать его примеру. Я отметила, что видела точно такой же сундук у дяди Михаила и у тети Нафисат. Поскольку и у Апсо, и у Нафисат сидение на сундуке не грозило опасностями, я спокойно забралась на него и уткнулась в стекло, как это сделал Хасен.

– А теперь смотри, – и я послушно замерла.

Следующие строки о том, что сто раз описано другими авторами…

Что хочу сказать – пока что это случается только с некоторыми из нас, но придет время и начнет случаться со всеми… на тот момент, когда это начнет случаться со всеми, некоторые из нас уже раскроются окончательно и бесповоротно. Ну и дальше все остальные тоже станут такими.

Примерно в то же время, от сердца к сердцу каждого потянутся невидимые ранее нити любви-просто-так. И наступит мир и благодать – цель и смысл нашего существования…

96

Лишившее меня воли ощущение неотвратимости происходящего пришло с болью в подреберье. Однако постепенно боль ушла. Затем ушел дискомфорт в коленях от стояния на жесткой крышке сундука. Мысли улеглись, наступила тишина, в которой я услышала биение своего сердца.

– Ну и что? Да, слышу, как стучит мое сердце, я часто его слышу, – сказала я мысленно, но потом услышала, как по моим венам течет кровь…

Мир оживал. Я стала поющим сверчком, травой, всем садом и, в принципе, это состояния не было для меня чем-то новым. Но прежде я переживала его одна. А тут Хасен. Его запах и тепло его тела на миг стали препятствием, но оно исчезло, и теперь он тоже был Я. Это длилось, наверно, миг и прекратилось, когда возникла мысль: «А те, кто умер – это тоже Я?»