Туре Ренберг – Толлак, который Ингеборги (страница 2)

А она засмеялась, я уверен, что помню это.

Она смеялась все время, жена моя. Мне кажется, в ней смех всегда курился наготове и чуть шанс представится – тотчас вырывался наружу, без лишних уговоров.

Мне вот смех не дается. Сам удивляюсь почему. Ан не выходит у меня, и все тут. Что-то меня тормозит. Мышцы рта тоже не хотят включаться. Внутренний голос говорит: не надо, не делай так, посмешищем станешь. Самому мне на это плевать. Но вот перед Ингеборгой совесть моя не чиста. От меня б не убыло побольше смеяться с ней на пару.

Остальные-то меня не волнуют.

Да, да.

Раскаянием прошлое не переделать.

Я подхожу к окну и смотрю на двор. В сарае горит свет. Там Оддо. Я его с раннего утра не видел. У него cпокойный день сегодня. Он еще не знает, что они едут.

Свившись, точно два змея. Так мы лежали неделю за неделей, год за годом, такими я нас с Ингеборгой и помню.

А теперь расшиб костяшки пальцев. Наполовину, не в хлам, но все равно. Слабак я стал потому что. Когда иду, скрипят колени, не половицы. Вчера саданул кулаком по двери на втором этаже. Замахнулся да и впечатал. Раньше-то костяшкам ничего бы и не было. А теперь вон оно что.

Едут они уже, вот-вот приедут. Хиллеви и Ян Видар.

Дочь моя пламя и сын мой студень.

И мне надо будет рассказать им. Они имеют право знать.

Бутылек стоит в шкафу, сейчас бы горло промочить самое то, но сегодня воздержусь.

Вестмарка совсем слилась с темнотой. Нагнали меня черные псы, Ингеборга.

Мне бы сейчас свиться с тобой, как прежде.

Я человек прошлого.

Не мое оно, теперешнее время. Не в нем я родился. Не в нем рос. Не этому меня учили, не к этому готовили. Как новая эпоха началась, я сразу понял: горько мне будет в ней жить. Так и вышло. Теперешняя жизнь такая вся соблазнительная пришла, и бедрами крутит, и выделывается, как пьяная, и всего-то в ней избытке, только и манит – хочешь то, хочешь это, а на кой ляд мне вся ее мишура блестящая? Так нет, новая жизнь знай кружится перед глазами, вальсы танцует, искушает вещами, о которых я никогда не просил, не думал ими обзаводиться, она вообще ни разу не спросила, нужны ли мне те новшества, которыми она все заполонила. Мне они точно ни к чему. У меня все было. Земля, пара рук, работа, Ингеборга. Я и не думал жаловаться. Но новая эпоха не сдавалась. Она твердо вознамерилась переделать нас самих и нашу жизнь, да еще непременно с дикой скоростью. Почтения к прошлому у нее ни на грош, ко всему моему укладу то есть.

Но разрешения она не спрашивает. А по-бычьи корежит местный быт. Лезет к тебе в дом, в спальню, в глотку, в нутро. И не тормозит, так и продолжает, день и ночь, день и ночь. И глубоко этой новой жизни плевать и на меня, и на то, что у меня в заводе. Но я-то не полюбил ни ее поступь, ни ее манеры. И морда ее мне не нравится. И звуки ее, и запахи. Все в ней не по мне.

Мы друг другу не интересны.

Мне она кажется уродливой, а ей кажется, что это я урод.

Я давно повернулся к ней не лицом. Жил себе тут в глуши, с Ингеборгой, с пилой, топором и лесопилкой, среди гор, полей и непаханых лугов, веря в свои руки, но теперь всему приходит конец. Нет у меня больше Ингеборги, нет этой лампадки, освещавшей мою жизнь, погасла она. Но кое-что и у меня осталось: я – такой, какой я есть.

Слышите, вы?

Я такой, какой я есть.

Нет, вы меня не слышите.

Посмотрите сюда. Почти глухая темнота.

Как она говорила, Ингеборга-то?

Как же я люблю тебя вечером, Толлак: ты и не такой упертый, и в темноте красивый.

Да. Она умела сказать, что хотела.

Теперь все не так. И бутылек мой стоит в шкафу смирно, пока ни-ни, не притронусь. Еще час, ну два, и по окну скользнут огни машины, которая выворачивает из-за поворота.

И они приедут, Хиллеви и Ян Видар.

Я спросил Оддо, чем он собирается сегодня заняться. Мы с ним сидели завтракали, как обычно. Я, как всегда, поставил на стол хлеб, масло, сыр, как каждый день, кофейник с кофе, сел на свой стул, он на свой. Ингеборгин стул пустует.

Он смотрел на дождь за окном. Глаза безмятежные.

– Я пойду в сарай, – сказал он.

– Спал хорошо? – спросил я.

Он кивнул.

– Вот и хорошо. Ты сеть чинишь?

– Да, – кивнул Оддо.

Он чинит сеть. Как может. Он чинит ее столько времени, что я уж не помню, когда он начал.

Но главное, что он при деле.

У меня слова вертелись на языке, но я не смог их выговорить, не сказал ему, что эти двое приедут.

Ингеборга, я двадцать один год жил в страхе сегодняшнего разговора с ними.

Он жил у водопада вместе с отцом. Как же его звали-то? Альф Ивар? Что ничего путного ждать от него не стоит, было ясно с одного взгляда. Я изредка встречаю его ненароком, он так и живет у водопада, только глаза запали, и шамкает голыми деснами.

А случай тот произошел много лет назад.

Я приехал в магазин. Дело, как сейчас помню, шло к лету, были последние числа мая. Яркий свет и бешеный ветер, который гнул елки вдоль дороги. Магазин у нас внизу, в долине, в семи километрах, я езжу туда раз в неделю и затариваюсь впрок. Такой порядок я завел еще при Ингеборге и продолжаю его, хотя много ли нам с Оддо нужно на двоих, с гулькин нос, и того много будет.

Кофе, яблоки, какая-нибудь заморозка, ну и по мелочи.

Сын этого, с водопада, с парой дружков кружили перед магазином на великах. Они галдели и вопили. В центре, запертый велосипедами, стоял Оддо. Он держал в своей маленькой ручке эскимо. Оно таяло, капало ему на пальцы и текло по запястью.

– Оддо, тупица, дай воды напиться! – орали мальчишки.

– Оддо, – кивал Оддо.

– Оддо, тупица! – вопили они и грозили кулаком.

– Оддо, – повторял Оддо.

Я запарковал пикап и вылез. Они, едва меня увидели, перестали носиться и заткнулись. Я метнул в них взгляд, и они рванули прочь.

– Оддо, – сказал Оддо и посмотрел на меня в испуге.

Я подошел к нему и сказал:

– Не позволяй им так с собой обращаться.

Через несколько недель я увидел надпись Оддо – тупица! Кто-то вывел ее маркером на автобусной остановке около культурного центра.

Потом кто-то написал баллончиком на стене старшей школы «Оддо – тупица!».

Мне эти парни никогда не нравились. Особенно пацан с водопада, Альф Ивар. И папаша его тоже был мне не по нраву, он захаживал на лесопилку, иногда что-то покупал даже, но в основном ходил между полок, заложив руки за спину, и рассматривал, чем я торгую. Язвил по поводу цен, жаловался, что опять чего-то у меня нет. Он умер в прошлом году, не мужик, а не пойми что, болтать горазд, а работать нет, жена от него сбежала.

А летом того же года пошел я как-то вечерком прогулять Билли, и мы забрели к старым руинам, есть тут у нас такие. И вдруг вижу – сынок с водопада. В недобрый час ты меня встретил, подумал я.

Все случилось быстро. Когда он поравнялся со мной, я сделал шаг вправо. Сжал кулак и врезал ему, он упал.

У Оддо какие-то неполадки во рту.

– Оддо, – сказал он.

Он не мог произнести свое имя так, как все, а только как сам его слышал.

– Попробуй сказать Т, – предложил я.

– Д, – ответил он.

– Ну еще разок, – настаивал я. – Т. И никто не будет дразнить тебя.