Тун Хуа – Алые сердца (страница 61)
Она отпустила меня, повернулась и пошла назад.
Я поспешно схватила ее за руку и пошла рядом.
– Я тоже считаю тебя своей близкой подругой, потому и боюсь!
Она замедлила шаг и, перехватив мою руку покрепче, сказала, глядя на меня:
– Если мы, дети степей, признаем кого-то своим другом, то мы не откажемся от него так легко.
Глядя ей в глаза, я кивнула, и мы обе улыбнулись. Только вот улыбка Миньминь была открытой и великодушной, тогда как моя вышла немного напряженной.
Все это время восьмой принц молча шел за нами. Возле монгольского лагеря мы расстались с Миньминь, и она ушла в свой шатер. Я проводила ее фигуру взглядом, и мне тоже захотелось домой.
– Зайди ко мне в шатер, посиди немного, – мягко попросил восьмой принц.
Подумав немного, я едва заметно кивнула, и мы двинулись к нашему лагерю. Восьмой принц шел впереди, я следовала за ним.
Велев Ли Фу встать снаружи, у входа, принц увел меня в шатер. Мы вдвоем молча постояли друг напротив друга, а затем принц, протянув руку, привлек меня к себе. Я прильнула к нему и положила голову ему на плечо, чувствуя легкий запах лекарства. Обеими руками я медленно обхватила его за талию. Все его тело ощутимо напряглось, и он обнял меня еще крепче.
Мы долго так стояли, не произнося ни слова.
– В девятом месяце, когда мы вернемся в Пекин, – прошептал наконец принц возле самого моего уха, – я сразу пойду к отцу и попрошу позволения жениться.
Я ничего не ответила, лишь покрепче обхватила его за талию. Прошло еще немного времени, и он, выпустив меня из объятий, потянул меня к постели, усаживая рядом.
– Как рука? Получше? – спросила я.
Он кивнул:
– Ожог не был серьезным, но оттого, что ранен сын императора, придворный лекарь сильно разволновался и все немного преувеличил. Рана от стрелы также заживает очень быстро благодаря лекарству, купленному девятым братом. Еще полмесяца с небольшим, и я снова смогу ездить верхом. Я обязательно научу тебя держаться в седле до возвращения в столицу.
Я улыбнулась ему и спросила:
– Хочешь, почитаю тебе вслух?
Принц покачал головой:
– До того как ты попала во дворец, ты и сборник сунских цы не могла дочитать до конца, а сейчас у тебя прочитан даже «Компендиум лекарственных веществ». Едва ли найдется еще несколько девушек, которые так же сильно любят чтение. К счастью, в резиденции собрано множество книг, и тебе всегда будет что почитать.
Я стыдливо покраснела, подумав о том, что читала не из желания угодить императору Канси, и пробормотала:
– Мне просто нечего было делать во дворце, вот я и читала все подряд.
Восьмой принц внезапно наклонился и быстро поцеловал меня в щеку. Не успела я ничего сделать, как он уже принял прежнюю позу и с улыбкой произнес:
– Впредь не позволю тебе сидеть без дела.
Я совсем не ожидала, что у него, всегда такого серьезного и воспитанного, есть и подобная сторона, бойкая и живая. Трогая пальцами щеку, я некоторое время обалдело смотрела на него, красная как помидор, а затем резко встала и сказала:
– Если ты не хочешь слушать, как я читаю, то я пойду к себе.
Он тут же схватил меня и притянул обратно, сгреб в охапку и, улыбаясь, проговорил:
– Я слышал, как четырнадцатый принц рассказывал о том, что ты как-то пела десятому брату. Не знаю, могу ли я попросить тебя спеть мне сегодня?
– Тогда это была почти импровизация к случаю, – ответила я. – А сегодня нет повода.
Восьмой принц промолчал, лишь, улыбаясь, смотрел на меня. Опустив голову, я ненадолго задумалась, а затем, поднявшись, подошла к столу и выдернула из вазы азалию. Поднеся цветок к своему лицу, я вдохнула его аромат и, обернувшись к принцу, запела:
Когда в детстве я училась танцам, мама то и дело повторяла: неважно, танец или песня, – они смогут тронуть зрителя или слушателя лишь в том случае, если ты сама прочувствуешь их всей душой. Я не глядела на принца, в мыслях пребывая там, в саду, полном цветов, будто сама была той девушкой, что радовалась, впервые увидев цветущий жасмин. Мои шаги были легки и грациозны; радость и печаль сменяли друг друга на моем лице – я восхищалась прекрасными цветами и грустила оттого, что ни один нельзя сорвать, как бы ни хотелось.
Когда песня подошла к концу, я наклонила голову и искоса взглянула на восьмого принца. Тот глядел на меня с растерянностью, растроганный. Он осознал, что я поняла все: сколько раз за эти годы он мог сорвать цветок, но не срывал, а лишь оберегал. Я все понимала и хранила в сердце память об этом.
Сверкнув глазами, я усмехнулась и бросила восьмому принцу цветок азалии, что держала в руках, и он машинально его поймал. Я резко повернулась и покинула шатер.
Глава 14
Места, где, за руки держась, бродили мы, – то были тропы меж нарядных, ярких клумб
В седьмом месяце степь выглядела изумительно – будто один большой изумрудный океан, по которому, стоило дунуть легкому ветерку, одна за другой прокатывались волны. Среди зеленой травы пышно цвели полевые цветы, отчего в затишье пейзаж казался отрезом роскошной парчи, а под порывами ветра вся степь приходила в движение, будто кружась в диковинном танце.
На закате мы часто бродили с восьмым принцем, держась за руки, среди степных трав, под голубыми небесами. Порой мы в полном молчании брели куда глаза глядят, а когда уставали, присаживались отдохнуть и, соприкасаясь плечами, любовались закатом, наблюдая, как сумерки проваливаются в ночь и на востоке восходит луна; иногда я принималась щебетать, подробно рассказывая ему обо всем, что мне нравится и что нет, и капризничала, жалуясь на слишком яркое солнце и на то, что оно сушит волосы, а он шел рядом и с улыбкой слушал меня. Я могла взглянуть на небо и спросить, а правда ли существовал великан Ку а-фу, что гнался за солнцем. Затем я заставляла принца дать однозначный ответ, и если он говорил «да, существовал», то я говорила «нет», если же он говорил «нет», то я говорила «да»; так я вовлекала его в долгие пространные рассуждения, применяя на практике все свое умение дискутировать. Или же я могла, глядя на луну, попросить прочесть мне все стихи о луне, какие он знал, и тогда он тихо декламировал их возле самого моего уха, одно за другим. Иногда я нечаянно засыпала, и тогда принц осторожно поднимал меня на спину коня и, тихонько подстегивая его, поворачивал к дому, держа меня в объятиях. Когда выходили звезды, мы отыскивали среди них Волопаса и Ткачиху; принц говорил, что он нашел, но мне казалось, что это я нашла их, и каждый раз, стоило мне надуть губы в деланой обиде, принц принимался хохотать и крепко обнимал меня, утверждая, что красивее всего я выгляжу, когда злюсь. Я пыталась сохранить каменное лицо, но уголки рта предательски ползли вверх.
Миньминь вцепилась в меня, желая, чтобы я научила ее петь. Делать было нечего, и я научила ее петь одну арию, которую в моей прошлой жизни мы пели с подругами по общежитию, когда собирался весь курс. Однако едва мы начали учиться, как у меня вдруг мелькнула одна мысль, и я отнеслась к обучению Миньминь со всей серьезностью, репетируя с ней арию по многу-многу раз.
Однажды я сказала Миньминь:
– Сегодня вечером я пригласила кое-кого прийти и послушать, как мы поем.
– Кого? – с любопытством спросила Миньминь.
Улыбнувшись, я ничего не ответила и принялась переодеваться. Расчесав волосы, я заплела их в длинную косу, затем надела серебристо-голубой чанпао, подпоясалась золотым пояском и надела на голову круглую шапочку.
– Ты надела мужское платье! – засмеялась Миньминь, окинув меня взглядом. – Но даже так ты все равно выглядишь изящной и очаровательной.
– Ты одета в платье цзяннаньской девушки, – тоже улыбнулась я, оглядев ее со всех сторон. – И тоже смотришься нежной и очаровательной.
Пока мы обменивались шутливыми замечаниями, вошла личная служанка Миньминь и объявила:
– Прибыл господин восьмой бэйлэ.
– Так это его ты позвала послушать наше пение? – воскликнула Миньминь.
Я кивнула, и она велела служанке: