Тун Хуа – Алые сердца (страница 54)

Лицо восьмого принца мгновенно приобрело сосредоточенное выражение.

– Он сказал, зачем приехал? – спросил он, стараясь, чтобы его голос тоже звучал как можно тише.

Я покачала головой, а затем шепотом сообщила место встречи. Немного подумав, восьмой принц сказал:

– Возвращайся к себе. Я встречусь с ним сам.

Кивнув, я развернулась и направилась к выходу, но, задержавшись у порога, вновь обернулась и сказала:

– Во что бы то ни стало будь осторожен.

– Все будет хорошо, – с улыбкой ответил восьмой принц. – Иди и ни о чем не беспокойся. – И негромко добавил мне вслед: – Однако ты волнуешься за меня, и я очень этому рад.

Я на миг застыла, а затем спешно покинула шатер.

Я вернулась к себе, но на сердце у меня по-прежнему было тревожно. Я принялась ходить по шатру кругами, не находя себе места от беспокойства. Вдруг снаружи чей-то голос почтительно произнес:

– Гэгэ, это и есть шатер барышни Жоси.

Откинув полог, я увидела Миньминь-гэгэ. Увидев меня, она расплылась в улыбке и сказала:

– Я пришла, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке.

– Вы зря волновались, гэгэ, – улыбнулась я в ответ. – Я всего лишь была напугана, со мной уже давно все хорошо.

Она опустила голову и уставилась в землю, а затем, поколебавшись, спросила:

– Не хочешь прогуляться?

Если останусь в шатре, подумала я, то лишь буду мучиться попусту, считая минуты; лучше пойти с Миньминь, тем более что она явно хочет что-то мне сказать. Приняв решение, я улыбнулась и кивнула, соглашаясь на прогулку.

Мы неторопливо шли вперед, почти касаясь плечами. Вдруг Миньминь сказала с улыбкой:

– Я только что узнала, что ты, оказывается, счастливица, приближенная к Его Величеству!

– Какая там счастливица! – смеясь, ответила я. – Всего лишь служу императору верой и правдой.

Она улыбнулась, глядя вдаль. Несколько раз она поворачивала ко мне голову, желая что-то сказать, но всякий раз отворачивалась. Я молча шла рядом, ожидая, когда она наконец заговорит. Вскоре мы вышли из лагеря, и людей вокруг стало значительно меньше. Тогда, еще немного помявшись, Миньминь спросила:

– Почему тринадцатый принц не приехал на этот раз?

Так вот в чем дело – в тринадцатом принце!

– Поехать или нет – зависит не от желания тринадцатого принца, а от воли Его Величества, – ответила я.

Она ничего не ответила, и мы молча двинулись дальше. Через какое-то время девушка задала новый вопрос:

– Его жены красивы?

Я мысленно вздохнула. Всего лишь одна песня тринадцатого принца смогла заставить этот красивейший цветок степи тосковать о нем день и ночь!

– На мой взгляд, не так красивы, как вы, гэгэ.

– Правда? – радостно спросила Миньминь.

Я серьезно кивнула. Те девушки, что жили в Запретном городе, затянутые в шелка и выверенные до последнего штриха, были всего-навсего искусственными цветами, в то время как Миньминь была живым бутоном, что распустился на свободе, под небом степей, где вольный ветер треплет его яркие, душистые лепестки.

Глядя на меня, Миньминь спросила с волнением в голосе:

– Неужели я не кажусь тебе грубой и невоспитанной? Стоит взглянуть на тебя, и сразу видно: вы, столичные девушки, разговариваете ни быстро, ни медленно, ни громко, ни тихо и выглядите столь изящно и утонченно.

Я слегка опешила. И когда это я успела из проказливой девчонки превратиться в утонченную и добродетельную даму? Неужели окружение действительно может изменить человека и за четыре года, проведенные во дворце, во мне появилось благородство? Я невольно прыснула, и мой звонкий смех пронесся над степными травами.

– Я и сама не знаю, такая ли я изящная и утонченная. Одно могу сказать точно: без всяких сомнений, ты – настоящая красавица.

Миньминь не выдержала и звонко рассмеялась вслед за мной, а затем сказала:

– Все барышни, которых я встречала, старались смеяться нежно и сдержанно. Не думала, что ты тоже умеешь громко хохотать.

Так мы и шли, весело смеясь. Сколько я уже не слышала такого звонкого девичьего хохота? И сколько уже сама так не хохотала? Девушки Запретного города даже разговаривали сдержанно, что уж говорить о смехе. Миньминь нравилась мне все больше и больше; кроме того, она выбрала тринадцатого принца, а значит, неплохо разбиралась в людях. После недолгих раздумий я решила, что она не из тех, кто может принять подобное близко к сердцу, а потому спросила прямо:

– Тебе нравится тринадцатый принц?

Улыбка Миньминь будто примерзла к ее лицу. Прошло немало времени, прежде чем она ответила:

– Это так очевидно?

– Весьма, – смеясь, ответила я.

Она ненадолго замолчала, а затем на ее лице вдруг расцвела улыбка, такая сияющая, что, казалось, звезды, висящие в небе над степью, померкли. Пристально глядя куда-то за горизонт, она произнесла:

– Верно, он мне нравится.

После этого она боязливо оглянулась на меня, и я одарила ее ободряющей улыбкой. Отвернувшись, Миньминь вновь принялась всматриваться в бескрайнюю сумеречную даль.

– Я никогда не слышала такой прекрасной песни, – медленно проговорила она голосом, полным сладостной тоски. – Он стоял там и пел, глядя на меня… Мое сердце еще никогда не билось так быстро. И я никогда не видела, чтобы мужчина так улыбался – словно его не заботило ничто в этом мире. Он был будто факел – можно было ясно почувствовать исходящий от него жар.

Похоже, разум Миньминь целиком погрузился в воспоминания о том вечере, когда ее сердце было украдено. После долгого молчания она вдруг повернулась ко мне и пылко воскликнула:

– Я никогда не встречала мужчины, подобного ему!

Любовь! Я знала, я понимала и все равно была в очередной раз тронута. Неважно, что случится потом, – сейчас она любила, и любовь делала ее счастливой, одновременно заставляя страдать. Лишь тот, кто любил, может понять эту сладкую боль. Я только и могла, что с улыбкой глядеть на нее, разделяя ее чувства. Но Миньминь вдруг вновь смутилась и отвернулась.

– Тринадцатый принц – человек, заслуживающий любви, – произнесла я, пристально глядя на нее.

Девушка снова обернулась ко мне, сияя улыбкой, светлой, как утренняя заря. Она продолжала улыбаться, немного горделиво, самодовольно, но ее улыбка постепенно погасала. Я вдруг ощутила беспокойство.

– Но отец не хочет, чтобы я выходила за него замуж, – сказала Миньминь.

– Почему? – удивилась я.

Она нахмурилась.

– Только никому не говори.

Я торопливо кивнула, и она продолжила:

– Отец говорит, что девушки в Запретном городе никогда не бывают счастливы. Он говорит, что я цветок степи и цвести могу только здесь.

Мне стало грустно. Отец очень любит Миньминь, и в его словах нет ни капли лжи. В степи она всегда будет принцессой, тогда как, попав в Запретный город, превратится всего лишь в одну из жен тринадцатого принца. Кроме того, я не могла знать истинных намерений тринадцатого принца: кто сможет поручиться, что он будет ценить Миньминь и беречь ее? Затем я вспомнила о тюремном заключении, которое ждало тринадцатого принца в будущем, и мне стало еще тоскливее.

Глядя на мое мрачное лицо, Миньминь печально улыбнулась:

– Сперва я не хотела верить словам отца, но сейчас поняла: все, что он говорил, – правда.

Я протянула руку, желая взять ее ладонь в свою и согреть, но руки у нас обеих были холоднее льда, и ни одна из нас не смогла бы согреть другую.

Держась за руки, мы продолжили идти. Миньминь спросила:

– А ты кого-нибудь любишь?

Мое сердце кольнуло болью, и я не знала, что ей ответить. Пока я колебалась, откуда-то послышался гомон, и в потемках зажглись, беспрерывно двигаясь, тысячи факелов. Я встревожилась: не здесь ли условились встретиться восьмой и четырнадцатый принцы? Сорвавшись с места, я понеслась в сторону толпы.

Не понимая, что случилось, Миньминь помчалась за мной.

– Что такое? – спросила она на бегу.

Сердце бешено подпрыгивало в груди. Я не могла ответить – все силы ушли на бег.