Тун Хуа – Алые сердца (страница 49)

– Иди к себе, отдохни немного.

Юйтань снова суетливо поклонилась и прошла в свою комнату.

Принцы поднялись со своих мест.

– Мы выпили чаю, – улыбаясь, произнес тринадцатый, – и теперь нам пора.

Сказав это, он взял со стола деревянную шкатулку и передал ее мне.

Я взяла ее и с улыбкой поблагодарила принца. Тот улыбнулся в ответ и, искоса взглянув на четвертого, сказал:

– Когда Ли Вэй ездил на северо-запад по делам, четвертый брат велел ему привезти это. Я подумал, что лучше просто не бывает, и решил, что лучше вместе будем им владеть, так что это и мое тоже.

Я бросила взгляд на четвертого принца, желая поблагодарить его, но не смогла, лишь низко опустила голову.

Тот тоже взглянул на меня, а затем, развернувшись, двинулся к выходу; тринадцатый принц издал глухой смешок и быстрым шагом последовал за ним. Я же осталась стоять посреди двора со шкатулкой в руках. Шкатулка была совершенно обычной, из заурядного персикового дерева, без резьбы и инкрустаций. Некоторое время я разглядывала ее, а затем подняла крышку. Внутри оказалось три бутылочки из стекла разных цветов. В наши дни таким никого не увидишь, а в древности подобные предметы, да еще изготовленные столь искусно, были в диковинку. Я невольно почувствовала радостное воодушевление. Сев за стол, вытащила деревянную пробку из пузырька молочно-белого цвета и, поднеся его к носу, принюхалась. Моему удивлению не было предела. Смола дерева лох! Стараясь не выказывать изумления, я торопливо открыла другой, темно-красный пузырек и обнаружила внутри экстракт недотроги бальзаминовой. Вернув его на место, я открыла последний, черный пузырек, уже догадываясь, что внутри окажется экстракт вайды красильной. Я невольно снова принюхалась и убедилась: так и есть.

Мое сердце погрузилось в смесь печали и радости. Все это было словно даром из моего прошлого, и я невольно вспомнила детство.

Каждой уйгурской девочке мама с самого детства чернила брови экстрактом вайды, чтобы те были черными и изгибались, будто полумесяцы. Но самым любимым средством у молодых девушек был экстракт недотроги. Если обмазать им ногти и не смывать, то через несколько дней корочка треснет, и ногти под ней станут красивого красного цвета. Смола же дерева лох была незаменима при плетении косичек. В моем детстве гели для волос и прочие подобные штуки еще были редкостью, поэтому все пользовались смолой дерева лох. Только благодаря ей наши мелкие косички выглядели красиво и аккуратно даже после всех прыжков, кувырков и салочек.

Охваченная радостным возбуждением, я смотрела на пузырьки и ощущала в душе радость напополам с горечью. Вдруг я осознала, что это подарок четвертого господина, и испытала еще более противоречивые чувства. А он, оказывается, такой внимательный: зная, что Малтай Жоси родилась на северо-западной границе, решил преподнести эти вещи, даже не догадываясь, что доставит мне такую радость. Эти средства стоили недорого, но за ними надо было ехать в такую даль, прикладывая немалые усилия.

Обуреваемая самыми разными чувствами, я долго смотрела на пузырьки. В конце концов я убрала их обратно в шкатулку и унесла ее в свою комнату, а потом принялась убирать чашки, стол и стулья. Юйтань пришла, чтобы помочь мне. На ее лице не осталось и следа прежнего испуга. Взглянув на ее спокойное, как обычно, лицо, я не стала ничего говорить.

Вечером же, во время ужина, я сказала ей:

– Сегодня мой восемнадцатый день рождения, и тринадцатый принц приходил вручить мне небольшой подарок.

Юйтань долго молчала, а затем произнесла, натянуто улыбаясь:

– Мы с тобой, сестрица, будто связаны самой судьбой. Вот уж не думала, что у нас день рождения в один день. – Поднявшись со своего места, она поклонилась мне со словами: – Поздравляю сестрицу с днем рождения.

– Вот это совпадение, – удивленно выдохнула я, улыбаясь ей.

После ужина я сказала, что хотела бы выйти на прогулку, и Юйтань с улыбкой ответила, что немного переела, а потому с радостью присоединится, и мы вместе вышли на улицу.

Был конец месяца, в небе висел тонкий, но яркий серп убывающей луны. Мы с Юйтань неспешно плыли вперед по тропе, сохраняя молчание.

– О чем думаешь, Юйтань? – спросила я через какое-то время.

– Я вспомнила о матушке и младших братьях с сестрами, оставшихся дома, – тихо ответила девушка после короткого молчания.

– Неудивительно, что ты так ответственно относишься к работе, – заметила я. – Оказывается, ты старшая дочь в семье.

Я уже давно заметила, что Юйтань выглядит серьезнее остальных. Она делала все быстро, ловко и тщательно, а также обычно держала рот на замке и никогда не сплетничала о других с остальными служанками и придворными дамами; именно поэтому я решила оставить ее возле себя.

– Сестрица слишком добра, – отозвалась Юйтань. – Я всего лишь дочь из бедной семьи, которой рано пришлось взять на себя все заботы о доме – отца не стало. По сравнению с другими у меня чуть больше опыта в житейских делах, только и всего.

Слушая, я невольно повернула голову и взглянула на нее. Все это время я придерживалась правил современного общества и не интересовалась личной жизнью других людей, поэтому, хотя мы с Юйтань больше года провели вместе, я знала о ней только то, что она маньчжурка из семьи боой[67]. Хотя они занимали довольно низкое положение, порой некоторым удавалось выбиться наверх, к примеру, как супруге Лян, матушке восьмого принца, или известному военачальнику императора Юнчжэна Нянь Гэнъяо. Кстати, предки автора «Сна в красном тереме» Цао Сюэциня тоже были выходцами из боой, приписанных к корпусу белого знамени.

Сейчас, когда Юйтань вдруг заговорила о своей семье, я смогла узнать, что они не только занимали низкое положение, но и были очень бедны. В современном ли мире или в мире прошлого слово «бедность» было неприменимо к моей жизни. Не в силах подобрать слова утешения, я продолжала молча идти рядом с ней.

Догадавшись по выражению лица о ходе моих мыслей, Юйтань натянуто улыбнулась:

– Сегодня у сестрицы день рождения, а я говорю о всякой чепухе. Как невежливо с моей стороны.

– Я думаю, что то, что мы говорим об этом, напротив, показывает, что мы очень близки, – улыбнулась я, глядя на девушку. – Если хочешь, считай меня своей настоящей сестрой.

С этими словами я тихонько вздохнула, думая: да, для тебя почти невозможно встретиться с семьей, но в будущем, покинув дворец, ты всегда сможешь увидеть их. А вот я, боюсь, больше никогда ее не увижу.

– Я тоже скучаю по своим родителям.

– Каждый, кто попал во дворец, нечасто видится с родителями, братьями и сестрами, – вздохнула Юйтань и бросила на меня взгляд. – Я скажу искренне, не боясь гнева сестрицы: ты намного лучше нас. Господин восьмой бэйлэ – твой зять, и все принцы хорошо к тебе относятся, даже помнят о твоем дне рождения. – Она едва слышно вздохнула и продолжила: – Здесь, во дворце, кругом одни хозяева. Разве кто-то вспомнит о дне рождения служанки?

Я молча слушала ее.

Мы подошли к берегу пруда и загляделись на отражение луны в воде. Подняв голову, я посмотрела на висящий в небе месяц и сказала:

– Мы и наши родители ходим под одной луной.

Сказав это, я спросила себя: могут ли мои родители видеть ту же луну, что и я?

Юйтань тоже подняла голову, вместе со мной глядя на луну. Через какое-то время она произнесла:

– Сестрица, я бы хотела поклониться луне так, будто кланяюсь родителям.

Я кивнула, и мы обе, опустившись на колени, трижды поклонились луне. Пока мы кланялись, сзади вдруг послышался шорох. Обернувшись, мы увидели Ли Дэцюаня с рогатым фонариком[68] в руках. Следом за ним шел сам император Канси.

У нас с Юйтань душа ушла в пятки. Мы поспешно отошли немного в сторону и рухнули на колени. Подойдя ближе, Его Величество опустил голову, разглядывая нас, и мягко произнес:

– Поднимитесь. Мы хотели покоя и потому не посылали никого расчистить дорогу. Неудивительно, что вы испугались нашего появления.

Лишь тогда мы с Юйтань, коснувшись лбом земли, поднялись на ноги.

– Кому вы только что кланялись? – поинтересовался император Канси.

– Ваши покорные служанки вспомнили своих родителей, – торопливо пояснила я. – Подумав о том, что мы с ними смотрим на одну и ту же луну, мы решили поклониться ей так, будто кланяемся отцу с матерью.

Выслушав меня, император поднял глаза и долго глядел на луну, не произнося ни слова. Я вздохнула про себя, подумав: знала же, что если отвечу так, то после моих слов у Его Величества обязательно станет тяжело на душе, но могла ответить лишь правдиво – я просто не успела бы придумать хорошее объяснение; а еще рядом была Юйтань, и даже придумай я что-то, все равно не смогла бы пойти на такое злодеяние, как обман императора.

Некоторое время Его Величество молча глядел на луну, а затем скомандовал Ли Дэцюаню идти, как и прежде, с фонарем вперед и пошел следом, заложив руки за спину.

Мы с Юйтань сидели на коленях до тех пор, пока император Канси не скрылся вдалеке. После этого мы обе поднялись с земли и отправились домой. По пути я не удержалась и разок оглянулась, но свет фонаря уже было не разглядеть. Какой-нибудь обыкновенный старик, подумала я, мог бы прогуливаться в компании своих сыновей или внуков, а этот, могущественный правитель, гулял с евнухом. Императорский трон, словно шпилька владычицы Ванму, разделил Канси и его двадцать с лишним сыновей так же, как Небесная река – Нюлана и Чжинюй[69].