Тудасюдакл – Выход из-под удара, или Новый путь (страница 3)

Общение же между переселенцами и местными жителями ограничивалось только жестами и подражанием простейшим звукам. Фактически каждый раз разговор приходилось выстраивать заново, тщательно конструируя общение из каких-то кирпичиков. И то получалось очень плохо, даже когда хотели узнать самую простую вещь («где тут брать воду», «эта тропа опасна или нет», «в лесу водятся змеи»).

Ранняя осень 1298 года. Одно из парсских поселений на побережье.

За «высокими» заботами о том «где мы и что это означает», неизбежно пришла самая простая и насущная необходимость – обустраиваться получше. Правда, непривычный характер сезонов уже начинал смущать, но это не означало, что надо отказываться от строительства. А раз решили всё же построить несколько новых домов, требуется найти для них подходящий материал. Ну, с глиной и соломой (от сорго и проса) трудностей не возникло. А вот колючая твёрдая древесина, которую давали местные деревья, хотя и подходила частично для балок, но резалась, пилилась и шлифовалась с трудом. Потребовалось даже применять металлический инструмент… Пальмовые листья – для крыш – вроде удалось найти, и притом в огромном количестве. Но они оказались слишком крупными, слишком жёсткими, и потому пришлось срочно менять привычные приёмы, чтобы их использовать. Кроме того, непрекращающиеся влажные туманы внушали опасение: а ну как крыша из листьев не выдержит, строение отсыреет и сложится.

Первый же дождь подтвердил опасения строителей! Кровля размокала, и попытки собирать воду внутри домов уже не имели никакого значения. Становилось ясно, что нужно что-то переделывать… и вдобавок кардинально менять подход. Чтобы максимально улучшить защиту, пришлось укладывать листья в два слоя и дополнительно промазывать их глиной. И даже эта мера поначалу казалась недостаточной – некоторые предполагали, что нужна совсем иная конструкция крыши.

Уберечь глинобитные стены от разрушения собирались немного иначе: в них добавляли измельчённую древесину, чтобы беречь солому, которой следовало кормить тех же ослов, не говоря уже об обустройстве крыш и плетении циновок. Сами дома, кстати, стали разворачивать иначе, чем прежде: «раз Ахурамазде угодно было изменить рассветы и закаты, кто мы такие, чтобы отрицать веление божества». И да, для того, чтобы выравнивать глинобитные стены, начали использовать раковины моллюсков. Правда, сначала их требовалось «ритуально очищать огнём».

Кстати, кроме ослов, у парсов оказалось с собой и некоторое количество лошадей – буквально считанные единицы, по 1–2 на деревню, и то не в каждом поселении нашлись. Тем ценнее оказались эти животные теперь, когда новых взять было заведомо неоткуда. Но колёсные повозки – даже если их двигали ослы или буйволы, а не лошади – казались местным жителям чем-то из ряда вон выходящим. Это дополнительно усиливало чувство отторжения и нереальности происходящего.

Не меньший фурор, впрочем, производили железные орудия. За один из парсийских топоров, обменянных в ноябре 1298 года, чиму отдали десяток мешков кукурузных зёрен, и ещё считали эту сделку очень выгодной для себя. Правда, кузнецы Аташ-Абада столкнулись с трудностями – не сразу удалось найти болотную руду, а когда её отыскали ближе к предгорьям, то пришлось туда переселяться и основывать кузницы. К каждому поселению приходилось прикреплять хотя бы нескольких бойцов, поэтому первоначальная мысль основать 1–2 главных крепости и опираться на них быстро отступила, сменившись – по крайней мере поначалу – концепцией децентрализованной обороны. А в предгорьях кузнецам приходилось ещё и тщательно собирать любую мало-мальски подходящую древесину, чтобы приготовить древесный уголь.

Гончары Аташ-Абада, конечно, ознакомились внимательно с сосудами, которые изготовили их местные «коллеги по ремеслу». И – весьма высоко оценили их. Правда, не нашлось ни одного глазурованного изделия: не было их в бывших чимуйских селениях, не поступали такие и по обмену. Что ж, раз глазурь – наша сильная сторона, решили мастера, нужно на неё и упирать. Парсийские ткачи, вдобавок, обнаружили, что местные станки – поясного типа – хотя и работают неплохо, но уступают их собственным. Оба эти момента стали широко известны и только укрепили общину во мнении – ей «поручено небесами нести свет в эти чуждые земли».

А вот на аташ-абадской верфи (единственной, захваченной перемещением) находились в глубокой задумчивости. У них как раз достраивались два дхова, и оба судна уже можно было бы скоро спустить на воду. Однако рассчитывать на канаты из кокосового волокна – и на кокосовую же конопатку швов – по понятным причинам более не приходилось. К тому же компасов на весь Аташ-Абад имелось только два, и поэтому решено было теперь перейти на навигацию по звёздам.

Стоит заметить, что на местных жителей даже самые простые рыбацкие лодки из дерева произвели неизгладимое впечатление. Ведь до появления парсов они были знакомы только с тростниковыми лодочками, которые были откровенно ненадёжны и почти не «держали волну». Правда, сами кораблестроители столкнулись с нехваткой материалов: дерево-то подходящее для корпусов нашли, но строить рули и мачты было не из чего толком. В результате пришли к выводу: соорудить небольшие лодки ещё как-то возможно, а вот построить судно, которое могло бы выйти в океан – не получится. Но уже и это, конечно, было грандиозным прорывом…

Лицо новой страны

Тем временем расчищали всё больше территории под свои угодья. Парсы также были обрадованы способностью овец, коз и кур пережить местные суровые условия. Постепенно они приспосабливались и в других отношениях: учились, как хранить продукты, как заботиться об одежде, чтобы всё это не портилось от постоянного тумана. А когда прошёл ровно год после Великой Перемены, мобеды устроили новое общее совещание – и торжественно провозгласили в итоге: теперь ясно, что парсам дана новая земля, и что они должны будут хорошо обустроиться тут, чтобы принести местным жителям свет истины. Столкновения из-за «башен безмолвия», однако, то и дело происходили вновь. Поэтому огнепоклонники оказались вынуждены переносить их в глубину своих владений, убирать с периметра.

Когда прошло 3 года, прошло новое мобедское совещание. На нём уже единогласно утвердили – это была не просто Перемена Места, а Великая Перемена, значение которой ещё только предстоит понять. «Неведомы решения Ахурамазды заранее и непонятен смертным их смысл, но тем важнее исполнять свой долг». Тот год запомнился общине ещё одним знаковым событием – несколько пленников научились, наконец, складывать корявые фразы на фарси, хотя о беглой речи ещё и думать нельзя было.

Через 15 лет, в 1313 году, мобедам пришлось решать новый вопрос – допускать ли использование неожиданного появившегося по обмену растения, плоды которого доставили из высокогорий. Однако же ключевым аргументом стала необычно высокая питательность этих клубней и – особенно – их приспособленность к этой суровой земле. Естественно, был сделан вывод, что «таков знак свыше – без внутреннего света ни один плод не мог бы выживать настолько блестяще». А торговцы, кстати, в это время уже говорили обычно не на гуджарати, не на чимийском, а на какой-то причудливой смеси двух языков скорее.

Через 50 лет после Великой Перемены, в 1348 году, сформировалось государство, протянувшееся от залива Гуаякиль до долины Чан-Чан. Его власть распространялась и в горах – на высоте до 2500 метров. К этому времени картофель стал если и не совершенно обычным блюдом на столе у большинства парсов, то, во всяком случае, вполне массовым. Только часть «первоперемещенцев» отвергала его… Также в это время, к сожалению, письменная традиция существенно оскудела. Выделывать даже бумагу – для священных текстов – оказалось весьма трудно, порой приходилось выбирать поначалу – что записывать, а что нет. Ради сохранения традиции даже пошли на отчаянный шаг: выделили побольше каменотёсов и приказали им заносить недостающие записи на специальные плиты и стелы. Однако в индейских селениях те, кто приняли Огонь в сердце, просили давать им имена из Древней Песни.

В 1357 году ушёл из жизни последний, кто помнил вживую прежнюю жизнь в Гуджарате. И именно тогда же отсутствие муссонов (или, как выражались теперь, «закрытые небеса») объявили уже на одном из собраний мобедов не испытанием, а «новой истиной». Приглушённый свет дня придумали трактовать теперь как «своеобразный призыв небес к умеренности и спокойствию». Тремя годами ранее, в 1354-м, дастуром впервые стал абориген.

В 1376 году в башню молчания отнесли двоих последних «первопереселенцев»: тех, кто попал в эту удивительную и необычайную землю ещё прежде, чем успел родиться. К этому моменту Аташ-Абад (как теперь именовалось всё государство в целом), упёрся в естественные пределы, за которыми расширение уже не могло быть настолько простым, как раньше. На севере дальнейшее продвижение ограничивали почти непроходимые горные кряжи и густые леса (в местах, которые в иной истории станут Колумбией). На востоке лежала труднопреодолимая амазонская сельва, а на юге – пустыня. Построить настоящие, мощные суда океанского класса было невозможно. Хорошо хоть умение строительства обычных деревянных лодок сохранилось. Поэтому вместо настойчивой и задорной экспансии а-ля конкистадоры продвижение шло неспешно, словно нехотя. Только при прямой необходимости уходили чуть дальше обычного пастухи, охотники, да изредка торговцы «расширяли горизонт»… К 1440 году появились смутные слухи о «земле льдов на крайнем юге» (так купцы передавали устные сведения о районе Огненной Земли). В течение 1460-х аташ-абадцы уже установили торговые взаимоотношения с Теночтитланом, пусть и через множество посредников.