Цви Найсберг – Про то, как враг народов войну выигрывал (страница 13)
Да и во второй раз его взять ко дню рождения Ильича тоже, без тени сомнения сколь разом действительно так всецело же стоило…
И если бы Николай Федорович Ватутин со Ставкой долгими неделями почти безо всякого толку не препирался, а все ведь делал, как то ему и было заранее велено, то именно тогда и быть бы ему тем напыщенно бравым послевоенным маршалом.
44
Причем явно так оно похоже на то, что всевластный хозяин – этот титул не за фрицев, убитых своим генералам, млея от всей их преданности сурово же жаловал.
Нет, маршалом (как Лаврентий Берия) у него становился тот, кто, немало не жалея живота своего, совсем не единожды тогда разом и поспособствовал сущему обескровливанию при помощи жестокой войны СВОЕГО собственного народа (включая грузин).
Не надо бы забывать, кем это именно был по национальности великий герой войны 1812 года Багратион.
Ну а тот пресловутый гений Жуков и есть наиболее естественный символ советской армии, не считавший людей даже за винтики, а разве что за полностью взаимозаменяемые боевые единицы, которым следовало всячески так гордиться, что им по самой их должности положено помереть, а все равно не дать ни пути, ни броду подлому (внезапно осмелевшему) «вероломному» врагу.
45
Ну а вражеским генералам, что и вправду были вполне настоящими знатоками военного дела, все это было исключительно на руку, они без лишней словесной трескотни попросту рассекали советские воинские соединения и били их с боков, отрезая их от всего на свете, а значит, и лишая их буквально всякой хоть сколько-то возможной активной боеспособности.
И до чего плохо ведь доведется всем тем бравым военным, над которыми сверху всевластно восседает всласть обрюзгшая от осатанело тупого безделья чисто же политическая задница.
Нет, конечно, есть и над нею, пусть и вконец угоревшая от самых бесконечных и бесчисленных каждодневных фимиамов довольно-таки мудрая голова, однако в целом командует обстановкой слезливая и трусливая псевдогероическая истерия…
Вот только бы тех отступивших безо всякого спросу на том самом месте разом расстреливать, дабы душу свою черную хоть сколько-то смело и воинственно, и впрямь бы еще разом так отвести…
46
И вполне естественно, что все эти трусы и доносчики, ставшие во главе армии именно после той отчаянно суровой ее великой чистки, были-то с политическим начальством на самой короткой ноге, ну а в руке все с тем, что и в революцию (имеющим решающие слово) товарищем маузером.
И надо бы прямо на то ведь конкретно так указать, а именно, что все они до чего уж частенько весьма самодовольно пускали его прямиком в ход, разом при этом сваливая на кого угодно другого свое собственное головотяпство.
Ну а всю ту нерадивую и спесивую тупость, ставя себе в одно лишь истинно так большое большевистское достоинство.
И вот он, тому наиболее явный и принципиально наглядный пример, и если бы, то был какой-либо чисто единичный случай, в книгу большого писателя он уж и близко никак нипочем бы тогда не попал.
Астафьев. «Прокляты и убиты. Книга первая».
«Танки те заскребены были, собраны по фронту, большинство машин чинены-перечинены, со свежими сизыми швами сварки, с царапинами и выбоинами на броне, с хлябающими гусеницами, которые, буксуя в болотной жиже и в торфе, посваливались, две машины оставались и после ремонта с заклиненными башнями. Танкисты, через силу бодрясь, заверяли пехоту: зато, мол, боекомплект полный, танк может быть использован как вкопанное в землю забронированное орудие.
Но с ними, с танкистами и с танками, никто не хотел сражаться, их били, жгли с неба. Когда черным дымом выстелило чахло заросшую пойму и в горящих машинах начал рваться этот самый полный боекомплект, вдоль речки донесло не только сажу и дым, но и крики заживо сгорающих людей.
Часть уцелевших экипажей вместе с пехотою бросились через осеннюю речку вплавь. Многие утонули, а тех, что добрались до берега, разгневавшийся командир полка или бригады, одетый в новый черный комбинезон, расстреливал лично из пистолета, зло сверкая глазами, брызгая слюной. Пьяный до полусмерти, он кричал:
«Изменники! Суки! Трусы!» – и палил, палил, едва успевая менять обоймы, которые ему подсовывали холуи, тоже готовые праведно презирать и стрелять всех отступающих.
И вообще, за речкой обнаружилось: тех, кто жаждал воевать не с фашистом-врагом, а со своими собратьями по фронту, гораздо больше, чем на противоположном берегу боеспособных людей».
Трусы – они и есть трусы и это именно из-за их панического страха кадровая армия вся в струпьях ранений и контузий и впрямь-таки в самом начале войны, словно в том еще гиблом болоте, разом увязла…
И крайне, кстати, нисколько нетипичным случаем, куда скорее могла быть разве что та далее уж в этой книге совершенно так внезапно последовавшая смерть всех тех тупомордых карателей…
А есть еще, между тем, и самая отъявленная и преступная безответственность всех тех, кто те танки безо всякого прикрытия с воздуха или, на худой конец, сопровождения зенитной артиллерии в бой вперед и с песней совсем так бестрепетно сколь нелепо разом вот вдаль отсылает…
Поскольку любой даже и самый современный танк для воздушного противника, он-то все равно, что тот таракан для широкой ноги.
Причем у таракана явно же шансов, куда разве что во всем значительно больше.
47
Да, но дело оно безусловно так ясное, смелость есть смелость – пуля храброго боится.
Конечно, боится, когда ружье кремневое, его пока заново перезарядишь…
Ну а когда у немцев в пулемете MG-42 250 патронов…
Тут уж всенепременно бы надо было сколь на деле панически бояться до чего ведь сходу совершать все те совсем бессмысленные массовые атаки, а еще и по многу раз на день.
И лента новая в – это чудо немецкой техники очень-то быстро считай уж заново более чем бесперебойно чисто так мигом тогда вставлялась…
Впрямь оглянуться не успеешь, а он снова точно также беспрестанно строчит и наших людей, словно колхозник сено, косит.
Да и перегрева, как «Максим», он почти не боялся, а потому на одного подобного пулеметчика за день боев до 2000 советских жизней порой приходилось.
И это никакое не преувеличение!
48
И сам собою из чисто так исподнего дна души разом уж тогда сходу и возникает именно тот более чем вполне законный вопрос…
И зачем это наших солдат, так и дрожа при этом от ярости из-за любых до чего только веских возражений своих младших командиров, тупомордые воители безостановочно и слепо как есть напропалую разом бросали никак не в бой, а чисто на убой?
И к чему это вообще могло бы привести подобное самоуничтожение, если бы, конечно, не огромные человеческие ресурсы необъятно широкой страны?
Да только чего тут вообще еще только попишешь, именно таково и было, свойство почти уж всякого начальственного страха…
Вот ведь, он тот чисто вымышленный автором диалог, но при этом вполне он явно сколь еще в духе тех самых умопомрачительно мрачных былых времен.
«– Ты чего не воюешь?
– Как это не воюю, у меня каждые два часа новые атаки!
– А взять, почему уж тогда вовсе так совсем ничего не можешь?
– Так людей у меня мало, товарищ полковник.
– Лишних нет! Придется тебе атаковать теми силами, что у тебя есть, а там-то далее поглядим, может свежие резервы где-нибудь и наскребем».
Вот это и есть тот наиболее типичнейший разговор двух «талантливых» в одной лишь бескрайне суровой бесслезности крайне же одутловато туповатых горе-стратегов сталинской эпохи.
О, как они сколь безнадежно вовсе так никак не любили всяческую совершенно напрасную трепотню, тех, кто думал, а не только соображал и юлил, стараясь как можно получше набить себе руку на тупой и отчаянно лихой бесноватой лютости.
У большей части всего того высшего командования было новое и не просто пролетарское, а именно как у того еще истукана твердокаменное и чудовищно невежественное лицо.
И ведь все это совсем не иначе, а только поскольку, что все те, кто на редкость много язвил да умничал, давно уж по разным лагерям свои длинные срока отбывали…
А у этих коньячных вояк всегда была одна та на всех до чего непримиримо лютая храбрость – чужими жизнями жизнелюбивого врага неистово же смело раз за разом надрывая при этом от натуги легкие так и лая в трубку весьма смело без конца и края одолевать…
Причем без той еще адской твердости любой боевой командир это попросту явная размазня!
Но вот без конца раздавливать в самую пыль свои войска могли только нелюди, вовсе уж никак явно не считающие своих бойцов за живых существ.
Нет только лишь и держали эти тупорылые держиморды своих бравых солдат за те самые разве что вполне наличествующее средства что как-никак явно имеются у них на руках, а потому и должно бы их совершенно так безудержно тратить во имя защиты рубежей их самого же исконного владычества.
49
Причем может быть некогда в самой глубокой древности сам по себе человеческий фактор чего-то там весьма многозначительно уж явно решал.
Да только в условиях всякой современной войны довольно многое предрешает совсем не отчаянная солдатская храбрость, а как раз-таки ведь до чего здравое умение принять до конца взвешенное, продуманное и подчас единственно правильное решение, да и в самый нужный момент, поскольку все события развиваются буквально-то лавинообразно и никак, так и близко вовсе так неподатливо расчету на счетах – стремительно…