Цебоев Андрей – Код Забвения. Книга вторая (страница 5)

В ее голосе прозвучало раздражение, направленное не только на ситуацию, но и на собственную невостребованность как пилота-штурмана в условиях автопилота и тишины. Арики повернулся к ней. Его узкие глаза сузились еще больше.

– Опасное мышление, Туре. Сомнение – дыра в броне.

Он подошел к стенду с имитатором ближнего боя – простой металлической груше. Начал наносить по ней быстрые, точные удары, отрабатывая комбинации. Каждый удар отдавался глухим стуком.

– Мы шумели. Передачи «Эхо». Маяки. Капитан был прав, оборвав их. Теперь… – удар. – …тишина – наше оружие, – еще удар. – Наша броня, – еще. – Даже если враг – миф, невидимость – реальная сила. Она дает время. Шанс, – он остановился, дыхание ровное, взгляд прикован к груше, как к невидимому противнику. – А шанс, Туре, это все, что у нас есть. И пилот всегда нужен. На случай, если этот шанс потребует маневра. Быстрого и точного, —его взгляд скользнул по ней, оценивающе. – Готова ли ты к такому маневру, Амара? Или разучилась чувствовать корабль под этой тяжестью?

Вызов в его словах заставил Туре нахмуриться, но в глазах вспыхнул знакомый огонь соперничества. Она не ответила, лишь сжала бутылку в руке.

* * *

Мостик тонул в полумраке. Тускло-синее свечение мониторов выхватывало из тьмы контуры консолей и фигуры людей, отбрасывая зыбкие, тревожные тени. На главном экране – звездная карта. В центре – схематичный силуэт «Светлячка», устремленный вперед. От него во все стороны расходились тонкие, почти невидимые лучи пассивных сканеров. Они не светили. Они слушали. Мертвую тишину космоса.

Сэмюэл Макаре сидел за научным терминалом. На его экранах – водопады цифр, спектральные графики, карты фонового излучения. Все плоское. Все в пределах статистических отклонений. Все – ничего. Его длинные пальцы порхали над сенсорной панелью, увеличивая участки, накладывая фильтры, запуская алгоритмы поиска аномалий. Результат – ноль. Его лицо, обычно выражавшее спокойное любопытство, теперь было изборождено глубокими морщинами усталости. Тени под глазами казались фиолетовыми в синем свете экрана. «Самое страшное не угроза уничтожения, я в нее не особо и верю, а эта… несменяемая рутина слепоты. Эта тишина, которая съедает изнутри.»

Звягинцев стоял у центрального пульта, его взгляд скользил по экранам, но чаще – по спине Макаре, по его ссутулившимся плечам. Он чувствовал разочарование ученого, как физическую тяжесть в воздухе.

– Пустота… – голос Макаре прозвучал хрипло, неожиданно громко в гробовой тишине мостика. Он не обернулся, продолжая смотреть на мертвые графики. – Абсолютная. Пассивные сканеры… это слепота, капитан. Мы плывем с завязанными глазами через океан, который может быть полон айсбергов. Или огромных акул с острыми зубами.

– Их задача – не видеть, а не быть замеченными, доктор, – спокойно, но твердо ответил Звягинцев. – Тишина – наш щит. Каждая вспышка активного сканирования – это крик в ночи. Самоубийство. Протокол «Глубина» не обсуждается.

– Понимаю, – вздохнул Макаре. Он откинулся в кресле, потер глаза. – Но сколько можно плыть в молоке? Даже планеты-сироты не попадаются… Ни астероидов, ни пылевых облаков… Ничего! – В его голосе прорвалась горечь и усталость. – Четыре месяца ничего. И впереди еще столько же до ротации. А потом… годы слепоты, – он повернулся, наконец глядя на Звягинцева. В его глазах читалась апатия. – Мы могли бы хоть увидеть что-то… Убедиться, что летим не в абсолютный вакуум смысла.

Звягинцев встретил его взгляд. В его собственных глазах, холодных и жестких, не было ни осуждения, ни утешения. Только понимание тяжести и непоколебимая решимость.

– «Ничего», доктор Макаре, – сказал он, подчеркивая каждое слово. – это и есть наша главная информация. Оно говорит нам, что мы не обнаружены. Что Протокол «Тишина» работает. Что мы пока… невидимки. А это – наше единственное преимущество в Темном Лесу. Сосредоточьтесь на этом «ничего». Ищите в нем малейший намек на искажение. Это и будет сигнал. Пока его нет – мы держим курс. Несите вахту.

* * *

Кают-компания «Зенон» никогда не была уютной. Черные стены и потолок, поглощавшие свет и звук, делали ее похожей на склеп. Длинный черный стол, такие же стулья. Тусклое освещение, едва разгонявшее мрак, оставляло лица в полутьме с резкими тенями под глазами. Но именно здесь, за функциональной едой, синтезированной репликатором (питательно, сбалансировано, без излишеств), шестеро бодрствующих начали находить нечто, отдаленно напоминающее… общность.

Первые недели после погружения остальных в крио-сон трапезы проходили в тягостном молчании. Каждый был погружен в свои мысли, в свою тяжесть. Но время и вынужденное соседство делали свое дело. Сегодня за столом висела не просто тишина, а скорее пауза.

– …и вот этот дрон, – голос Арики, обычно сухой, сейчас звучал с редкой для него интонацией. – невидимый, как честь политика, летит, летит… и врезается прямо в задницу шеф-инженеру Ван дер Вегту во время инспекции! Тот подпрыгнул, как ошпаренный, а «невидимка» – чик-чирик! – и на запчасти! – Арики сделал характерный жест рукой – рубящее движение.

Тишина. Потом – короткий, сдавленный смешок Туре. Макаре фыркнул в свою тарелку с белковой пастой. Даже Амрани позволил себе слабую улыбку. Белькасем смотрела на Арики с мягким удивлением. Звягинцев, сидевший во главе стола, лишь приподнял бровь. Черный юмор – как ржавчина, разъедавшая лед отчаяния.

– Ну что, Сэм, – повернулась Туре к Макаре, подмигнув. – нашел сегодня хоть одну планету? Хоть астероид? Хоть пылинку с характером?

Макаре вздохнул преувеличенно глубоко, отодвинул планшет с данными.

– Нашел, Амара. Одну. Огромную, загадочную, – он сделал паузу для драматизма. – Вчерашнюю овсянку в репликаторе. По спектральному анализу – содержит следы неопознанного углеродного соединения и обладает удивительными абразивными свойствами.

На этот раз смех прозвучал громче, пусть и коротко. Даже Звягинцев хмыкнул. Арики кивнул, будто подтверждая научную ценность открытия. Белькасем воспользовалась моментом относительного тепла.

– Помните запах мокрой земли после дождя? – спросила она тихо. – Или шум океана? Кажется, это было в другой жизни…

– …или в плохом голофильме, – парировал Арики, но без злобы. В его глазах мелькнуло что-то далекое.

– Я помню горы, – неожиданно сказал Амрани. – На родине. Утро. Воздух такой чистый, что режет легкие. И тишина… но не такая. Живая. Полная обещаний.

– А я помню шум космопорта Новый Момбаса, – добавила Туре. – Гул двигателей, крики диспетчеров, грохот погрузчиков… Казалось, это будет вечно. Как гул нашего ВКН-1 сейчас, – она постучала костяшками пальцев по черному столу. – Только там это был шум жизни. А здесь…

Пауза повисла снова, но теперь она была другой. Не пустой, а наполненной общими образами, общими потерями. Звягинцев поднял свою кружку с синтетическим чаем. Металлический звук привлек внимание всех.

– За Тишину, – произнес он низко, его голос прозвучал неожиданно громко в затихшей кают-компании. Его взгляд медленно обвел сидящих: Туре, Арики, Макаре, Амрани, Белькасем. – За наш щит. И за тех, кто спит. Чтобы их сон был спокойным. Чтобы мы могли их разбудить… в нужное время.

Он сделал глоток. Несколько секунд все молчали. Потом подняли свои кружки. Без слов. Тосты здесь были лишни. Важен был сам жест. Зарождающаяся связь. Стальная семья в стальном гробу, летящем сквозь бездну.

* * *

Дверь в капитанскую каюту шипнула, впуская Лейлу Белькасем. Каюта была такой же аскетичной, как и все на корабле: стол, кресла из черного композита, мертвый центральный экран. Звягинцев стоял у стола, его фигура казалась еще массивнее в полумраке. Он ждал.

– Доктор Белькасем, – кивнул он. – Ваш отчет.

– Капитан, – Лейла остановилась перед столом, держа планшет. Ее поза была профессиональной, но в глазах читалась усталость. – Первичная оценка психологического состояния вахты после четырех месяцев полета в условиях полной изоляции и постоянной перегрузки, – она перевела взгляд на планшет. – Симптомы нарастающего хронического стресса наблюдаются у всех. В разной степени. Трещины появляются.

Звягинцев молчал, давая ей продолжить.

– Лейтенант Туре: Нарушения сна. Поверхностный, прерывистый сон, частые пробуждения. Сообщает о кошмарах, связанных с… поглощением пустотой, потерей контроля над кораблем. В бодрствующем состоянии – эпизоды повышенной раздражительности, особенно в отношении рутинных задач и… отсутствия пилотной работы. Подавлена отсутствием видимого прогресса, сомневается в цели миссии. Ее амбициозность и потребность в действии, обычно движущая сила, сейчас вызывают фрустрацию и конфликтность.

– Инженер Арики: Проявляет признаки гипертрофированной бдительности (гипервигильность). Проверяет показания систем скрытности и щитов значительно чаще регламента – до 10-12 раз за смену. Фиксируется на малейших, статистически незначимых колебаниях в фоновом шуме сканеров, интерпретируя их как потенциальные угрозы («дыры в броне»). Его параноидальная точность в вопросах безопасности усилилась до уровня, граничащего с навязчивостью. Черный юмор, ранее служивший защитным механизмом, стал резче, циничнее. Плохо переносит «мягкотелость» сомнений Туре.