Цебоев Андрей – Код Забвения. Книга первая (страница 2)

Минуты текли. Мерцание №407 становилось назойливее, гул систем – громче. Костя почти не дышал, впиваясь в экран. Вот оно! График расхода топлива. Резкие, короткие пики. Каждый пик – импульс двигателя, коррекция курса. Интервалы между импульсами… Они были не случайны. Они повторяли кривую относительного смещения цели! Спутник не просто «висел». Он активно парировал попытки цели выйти из зоны захвата. Объект №407 маневрировал. Или его нёс поток, который не фиксировали фоновые датчики? Но автосканы должны были отсечь и это!

Холодок по спине сменился ледяной волной. Руки похолодели. Костя откинулся в кресле, оторвав взгляд от экрана. Семьдесят пять минут. Объект реален. Он там. И спутник, этот старый, глючный «Альфа-7», из последних сил держит его на прицеле, как пес, вцепившийся в кость и не понимающий, что она может быть ядовитой.

Страх сменился чем-то другим – ясностью и решимостью, граничащей с отчаянием. Он не мог молчать. Не мог ждать, пока «само пройдет» или Борис доиграет партию. Он встал. Ноги немного подкашивались, но он сделал шаг, потом другой, к креслу Бориса. Гул зала, мерцание экранов, запах старого кофе – все отступило, сузившись до фигуры старшего техника и его планшета.

Костя перекрыл свет от планшета, встав прямо перед Борисом. Тот вздрогнул, поднял голову, и на лице его снова появилось раздражение, готовое перерасти в гнев.

– Костя, я тебе русским языком… – начал он, но Костя перебил. Голос его звучал непривычно тихо, но с такой металлической твердостью, что Борис замолчал, брови поползли вверх.

– Борис. Серьезно, – Костя указал пальцем сначала на центральную панель с мигающим №407, потом на свой терминал. – Семьдесят пять минут. Альфа-7 реально что-то видит. И кружит вокруг. Не глюк. Вот.

Он шагнул в сторону, давая Борису увидеть свой экран, заваленный цифрами и графиками.

– Смотри. Расход гидразина. Корректирующие импульсы. Вот кривая смещения цели. Спутник тратит топливо, чтобы держать этот… этот объект в прицеле. Автосканы не отсеяли его, потому что он не исчезает и не похож на стандартную помеху. Борис, это не сбой.

Борис замер. Он откинулся в кресле, оторвав взгляд от экрана. Его лицо было не просто бледным – оно стало пепельно-серым, как пепел после пожара. Глаза, широко раскрытые, уставились не на Костю, не на панель, а в пустоту перед собой, будто видя там нечто ужасное. Не шок открытия. Шок осознания. Осознания того, что он натворил.

Восемьдесят минут. Восемьдесят проклятых минут сигнал висел, а он… играл в шахматы. Игнорировал протокол. Орал на Костю. Успокаивал себя "глюком". Восемьдесят минут реальный, неопознанный объект маячил на краю их сектора, а старший техник смены Леонтьев демонстрировал образцовое раздолбайство. Его карьера… Нет, хуже. Если этот объект окажется опасным, если из-за задержки что-то случится… Его голова. Или что-то куда более страшное.

– Твою мать… – вырвалось у него на этот раз не шепотом, а хриплым, сдавленным стоном, полным живого, животного ужаса не перед космосом, а перед последствиями. Его рука дернулась к корпусу внутренней связи, пальцы затряслись так, что он промахнулся с первого раза. Второй нажим на кнопку был резким, почти истеричным.

– Смена контролю! Леонтьев! – его голос сорвался на крик, лишенный всякой профессиональной выдержки, голос человека, который тонет и хватается за соломинку. – Сектор семь! Тревога! Подтверждаю! Патруль Альфа держит контакт! Объект… – он глотнул воздух, комок в горле мешал говорить, – …реальный! Семьдесят… нет, восемьдесят минут! Запрашиваю детализацию скана! Срочно! Жду указаний!

Он швырнул трубку, как раскаленный уголь. Она отскочила от корпуса и повисла на шнуре, раскачиваясь. Борис не смотрел на нее. Он схватился за край стола руками, костяшки побелели. Его плечи напряглись, сгорбились под невидимым грузом. Он дышал ртом, коротко и прерывисто, как загнанный зверь. Взгляд был прикован к мигающему проклятому индикатору №407, но видел он уже не его. Он видел разгневанного начальника смены, разбирательство, позор, приказ об отставке… или арест. Служба безопасности. Пояс Астероидов. Пожизненная ссылка на рудники. Страх был абсолютно земным, карьерным и смертельным для всего, что он знал.

Костя стоял, ошеломленный не столько подтверждением объекта, сколько трансформацией Бориса. Циничный, вечно всем недовольный, но уверенный в себе старший техник исчез. На его месте сидел перепуганный до смерти человек, с которого в прямом смысле стекал пот, осознавший чудовищность своей ошибки. Холодок внутри Кости сменился ледяной тяжестью. Они не просто обнаружили нечто неизвестное. Они проморгали его. И кто-то – скорее всего, Борис – заплатит за это сполна. Рутина умерла не тихо. Она умерла громко, оставив после себя вакуум, заполненный гудением систем, навязчивым мерцанием №407 и тихими, сдавленными всхлипами человека, понявшего, что он только что подписал себе приговор.

Глава 2. Он Должен Быть Советским…

Тишина в Главном зале контроля «Гесперии» была не просто отсутствием звука. Это была плотная, вязкая субстанция, пропитанная потом Бориса, гудением систем и навязчивым, как нервный тик, мерцанием индикатора №407. 80 минут. Цифры на экране Кости казались обвинительным приговором, выжженным в раскаленном металле.

Борис Леонтьев сидел в своем кресле, сгорбившись, как разбитая марионетка. Его трясло – мелкая, неконтролируемая дрожь, проходившая по всему телу. Пальцы бесцельно скользили по стертому пластику подлокотников. Лицо, все еще пепельно-серое, было влажным от пота и слез, которые он даже не пытался вытереть. Взгляд уставился в пол где-то между его ботинками, видя не серые плитки, а бескрайние, пыльные карьеры Пояса Астероидов. Его губы беззвучно шевелились, формируя одно и то же слово: «Погиб… погиб…»

Костя Малахов стоял у своего терминала, пытаясь сосредоточиться на потоках данных с «Альфа-7». Диспетчер дал добро на мониторинг, но каждый зеленый статус, каждый байт телеметрии казались теперь фальшивыми, зыбкими. Он чувствовал тяжелый взгляд Бориса спиной, слышал его прерывистое, хриплое дыхание. Мысль о том, что он мог предотвратить этот кошмар, если бы сразу пошел выше головы Бориса, грызла изнутри. Протокол. Всегда этот чертов протокол. Его собственные руки были ледяными.

И вот она ворвалась.

Резкий, пронзительный, как удар ножом в тишине, звонок внутренней связи. Сигнал шел не с коммутатора – он бил напрямую из кабинета Начальника Смены Станции. Оглушающе громкий, требовательный, лишенный всякой вежливости предупреждающего писка.

Борис вздрогнул всем телом, как от удара тока. Его тело напряглось в дуге, глаза дико расширились, полные чистого животного ужаса. Из горла вырвался не крик, а сдавленный, хриплый вопль, больше похожий на предсмертный стон. Он инстинктивно рванулся в сторону, как будто звонок был физической угрозой, и чуть не свалился с кресла.

Костя, сердце которого колотилось где-то в горле, шагнул к пульту связи. Борис был не способен. Его рука дрогнула, прежде чем он нажал кнопку приема.

– Прием, – его голос прозвучал хрипло, но удивительно ровно в этой адской тишине.

Динамик хрипло щелкнул. Голос, раздавшийся из него, был не криком. Он был низким, сдавленным, как сталь, зажатая в тисках. Каждое слово падало ледяной гирькой.

– Леонтьев. Малахов.

Пауза. Тактическая. Убийственная. Даже через связь чувствовалось, как Геннадий Петрович Волков стоит за своим столом, багровый от ярости, сжимая кулаки.

– Ко мне. НЕМЕДЛЕННО.

Еще пауза. Костя почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Борис замер, перестав даже дышать.

– Если за тридцать секунд не будете в дверях…

Голос Волкова стал тише, почти интимным, но от этого в сто раз страшнее.

– …вылетите в шлюз. Без скафандров.

Щелк. Связь оборвалась. Резкий звук резанул уши и повис в гудящей тишине зала. Мерцание №407 вдруг показалось Костя ужасно медленным, как биение сердца приговоренного.

– Нет… – выдохнул Борис, его голос был слабым, срывающимся. Он попытался встать, но ноги не слушались. Он просто съехал с кресла на колени, ухватившись за край консоли. – Он… он убьет… Пояс… рудники… СБ… они придут…

Его глаза бегали, не видя ничего вокруг, кроме внутренних картин расправы. Пот стекал по вискам.

– Погиб…

Костя посмотрел на него с внезапной, жгучей смесью жалости и раздражения. Соберись, черт возьми! Теперь точно убьют! Он резко подошел, схватил Бориса под локоть. Мускулы под мокрой тканью рубахи напряглись, как канаты.

– Борис! – рявкнул Костя, тряхнув его. – Встать! Сейчас же! Хуже будет, если опоздаем! Бегом!

Его голос, резкий и командный, каким-то чудом прорезал пелену паники. Борис поднял на него мутный, полный слез взгляд. В нем не было понимания – лишь животный страх. Но тело отреагировало. Он заковылял, опираясь на Костю, его ноги заплетались, но он двигался. Костя почти волоком повел его к выходу из зала контроля, к короткому коридору, ведущему к кабинету Волкова.

Шаги их эхом отдавались в узком проходе. Свет здесь был еще тусклее, панели по стенам испещрены следами поспешного ремонта – жгутами проводов, заплатками на обшивке. Запах озона и пыли здесь смешивался с едким запахом пота и страха, исходившим от Бориса. Костя чувствовал, как дрожит тело старшего техника. Он сам едва сдерживал дрожь в коленях. Мысль о Службе Безопасности, которую Волков уже мог вызвать, заставляла сердце бешено колотиться. Шлюз без скафандра… Это была не метафора. На «Гесперии» правила нарушали редко, но карали за них с ледяной жестокостью космической дисциплины.