Трофим Колонок – Глазами Ворона (страница 9)

Заговоренный

Сквозь сон он слышал какое-то странное оживление вокруг себя, как будто люди чему-то радовались. Это было полузабытое, но очень приятное ощущение, и ему даже показалось, что он наконец-то согрелся.

— Игнат, проснись! Игнат, слышь?

Так не хотелось выплывать из сладкого забытья, в котором все было хорошо. Да разве же Прошка отстанет, трясет за плечи, как полоумный.

— Ну чего тебе, окаянный, зачем разбудил? Штурм, что ли, опять начинается? — Игнат Разбегай с трудом разлепил смерзшиеся ресницы и сразу вернулся в реальность: все тот же заиндевелый окоп на самой вершине горы, на треть заваленный снегом, продуваемый всеми ветрами, в котором он лежал, задремав в скрюченной позе. И это только во сне показалось, что согрелся. Стоило чуть шевельнуться, как холод вновь пронзил все тело.

— Да какой штурм, можно забыть про это! Радость-то какая! Наши Плевну взяли! Всё, конец туркам, со дня на день погоним их и отсюда, подкрепление придет! — лицо друга светилось от радости.

— Пого-оним… — хмыкнув, протянул Игнат. — Ты себя-то видел со стороны? Можешь на меня посмотреть, ты такой же, поверь. Нам сейчас в самый раз гнать кого-то.

Вид у них, да и у остальных солдат, окопавшихся на Шипке, и впрямь не сильно героический. Днем мог моросить дождь, от которого негде укрыться, а к ночи начиналась метель, мороз превращал всю одежду в ледяной панцирь, в котором было сложно шевелить конечностями, и без того насквозь промерзшими из-за пронизывающего ветра, особенно яростно дувшего на вершинах. Эти горы, всегда покрытые лесом, теперь стояли абсолютно лысые, все дерево ушло на обогрев еще летом, никто не предполагал, что на Шипке придется задержаться надолго. И на этой лысине глубокими шрамами вились окопы обеих армий, бесчисленными оспинами зияли воронки от разрывов снарядов, лежали горы трупов, которые не было сил хоронить. Силы нужно было беречь, чтобы держать в порядке оружие и быть готовым в любой момент отбить очередную атаку врага. И не замерзнуть.

Штурмы были страшными, часто дело доходило до рукопашной, когда шли в ход ножи, камни, да и просто голыми руками вцеплялись друг другу в горло и выдавливали глаза. Турки накатывались волна за волной, не считаясь с потерями. Русские солдаты тоже гибли сотнями. Но все же русская армия потеряла на Шипке намного меньше убитыми и ранеными, чем насмерть замерзшими и серьезно заболевшими из-за плохой экипировки и питания.

«Что за командиры такие? Как можно было оставить свое войско без нормального снабжения? Почему какой-то македонец[17] об этом думал две с лишним тысячи лет назад, а эти пеньки с генеральскими эполетами — нет?» — Игнат недавно услышал разговор офицеров про Александра Македонского и теперь с каждым днем в душе возмущался все сильнее, но молчал.

А ведь они были не в полном окружении, болгарские ополченцы и мирные жители регулярно доставляли им воду и хоть какую-то еду, без этого русские точно пропали бы. Но интенданты и командование предпочитали не расстраивать высокое начальство, регулярно докладывая в столицу, что на Шипке все спокойно.

Три года назад, когда Игнату исполнился двадцать один год, его, как и других юношей, вызвали на призывной участок в Касимов. Эта невидаль в Российской империи только-только появилась, и народу понравился новый указ, по которому царь отменил рекрутские наборы[18], но сделал обязательной воинскую службу для мужчин любого сословия, хоть из крестьян, хоть из дворян. И всего-то на шесть лет, а не на двадцать, как было раньше. Привилегий у Игната не было, и он вытянул свой жребий[19].

А уж что совсем было удивительно — после того, как записали в полк, его отпустили на несколько дней домой попрощаться с семьей. Войны еще не было, поэтому в деревне провожали призывников по-праздничному, старики давали заветы служить достойно, девчонки смотрели, как на героев, и строили глазки.

Уже за околицей окликнула Игната бабка Ефросинья, которая своими умелыми руками и наговорами выправила ему в младенчестве ступни, от рождения бывшие кривыми. Мать ему рассказывала: «Бухнулась ей в ножки, не дай, говорю, малышу калекой вырасти, помоги!»

Разное про бабку в деревне говорили, без нужды старались лишний раз на глаза ей не попадаться. Побаивались, но и уважали — многим с болячками она помогла. А сейчас она, дождавшись, когда Игнат подойдет к ней и поклонится, ловко накинула ему на шею маленький мешочек с какой-то травой, велела носить на шее рядом с крестиком. И строго спросила:

— А где тот оберег на железном кружке, что тебе мать повесила, а ей твоя бабка в свое время передала?

— Да я подумал, что как-то неправильно его рядом с крестиком носить. Я его в кармане таскаю… — растерялся Игнат.

— Неудобно ему… Понимал бы чего! Ну ка, дай сюда! — И оберег тоже вмиг оказался на его шее. — Не на гулянку идешь, тут любые средства хороши! — И махнула рукой. — Иди себе…

— Не бойся ничего, ты заговоренный! — приснилась ему Ефросинья однажды, когда война уже была объявлена и их пехотный полк выдвигался в юго-западном направлении. Не верил он во все эти наговоры, но все равно как-то легче стало на душе.

8 августа 1877 года четыре тысячи русских и болгарских солдат, окопавшихся на Шипке, прощались друг с другом. Они были уверены, что не переживут готовящийся новый штурм: прямо на их глазах двадцативосьмитысячное турецкое войско завершало приготовления к решающему наступлению.

Бой начался на следующее утро. Игнат не знал, что именно произошло и сколько прошло времени, прежде чем он очнулся под горой тел. Не то чтобы пошевелиться, даже дышать почти не мог от навалившейся сверху тяжести. Он терял сознание, вновь приходил в себя, с ужасом думая, что уже никогда не сможет выбраться на поверхность, так и умрет под кучей начинающих разлагаться на жаре трупов. В редкие минуты, когда бой затихал, он пытался звать на помощь, но голос звучал глухо, и отовсюду доносились стоны раненых, которым некому и некогда было прийти на помощь — все, кто был в строю, пытались хоть немного отдышаться перед новыми атаками врага.

Нашли его только через трое суток, когда появилась возможность разобрать завалы из тел и начать помогать раненым. Самое странное, что он не был ранен — ни царапины. Последнее, что помнил, — сильный толчок в спину и дальше темнота.

Пришло подкрепление, раненых или духовно надломленных бойцов, переживших тот ад, отправили в госпитали или в резерв, а на него посмотрели — вроде цел и сознание на месте.

— Ты как, солдат, воевать можешь?

Он только плечами пожал: могу.

— Ты же тут все уже знаешь, поможешь моей роте освоиться? А я тебя своим адъютантом назначу! — оказавшийся свидетелем этого разговора молодой поручик с надеждой смотрел на Игната.

— Помогу, отчего ж не помочь… — ответил тот.

А почему нет, все равно тут дел осталось на неделю, со свежими войсками быстро должны добить остатки войска Сулеймана-паши[20], который вряд ли залижет такую рану, а потом на Стамбул поход начнется, что куда интереснее, чем в резерве сидеть. Да еще и адъютантом обещали сделать… ишь ты! — Игнат даже приосанился.

Гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Мечты Игната быстро испарились. Поручика убило на следующий же день, а Игнат так и остался с прибывшим пополнением, с которым и Прошка пришел. Если б Игнат знал, что сидение на Шипке затянется до декабря и что предстоящий ледяной кошмар с лихвой перекроет все то, что уже пришлось пережить, не раздумывая ушел бы в резерв. Но не угадал, турки еще несколько месяцев вели ожесточенную осаду Шипки.

Совсем молодой солдат, призванный по мобилизации месяц назад, Прошка всегда смотрел на Игната с восхищением и обожанием, считая его настоящим героем. Еще бы — столько штурмов выдержал! Игнат же только злился в ответ: дурак ты совсем, чего тут геройского? Только ужас и звериная ярость каждый раз, от которых потом очень долго приходишь в себя. Намного хуже, чем от самогонки. А еще страшнее живым к туркам в плен попасть — дико глумятся они над пленными, Игнат неоднократно видел изувеченные тела русских солдат.

По-настоящему они с Прошкой подружились уже с наступлением холодов — так случилось, что тот спас Игната, а может, и всю роту. После очередного боя, когда сил уже не было и снова дул леденящий ветер, Игнату выпало быть часовым. Он из последних сил напряженно всматривался в ночную темноту, но в какой-то момент все же клюнул носом. Буквально на минутку, но этого хватило: просвистев в воздухе, нож Прошки вошел точно в грудь турецкого солдата, уже поднесшего свой ятаган к горлу Игната. В следующую секунду Прошка выстрелил в еще одного подползавшего диверсанта, остальных уже добивали вскочившие по тревоге солдаты.

— Молодец, Игнат, хорошо ты их приложил! — нарочито громко восторгался Прошка, чтобы ни у кого даже мысли не возникло, что его друг мог допустить оплошность.

А ведь и правда, радуются вокруг наши солдатики, значит, не соврал Прошка, скоро конец этой затянувшейся обороне. Может, даже на побывку домой позволят съездить. Хорошо бы.

— На побывку хочу! — вслух произнес свою мысль Игнат.

— А что, ты вполне заслужил. Как думаешь, может, и мне дадут, а? Здорово было бы, бо́льшую часть дороги могли бы вместе проехать. А уж ближе к родным краям разделились бы — ты к себе в Рязанскую губернию, а я к себе под Тулу… — стал мечтать Прошка.