Трейси Вульф – Сокровище (страница 53)

И, возможно, в полночь нам даже удастся найти чупакабру, который сможет сказать, есть ли еще во мне магия времени – и придется ли мне навеки застрять в этом месте, которое забыло меня.

Глава 53

Где же творец?

– Ну и с чего вы хотите начать? – спрашивает Хадсон после того, как мы под завязку набились десертами.

Джексон отодвигается от стола.

– Не знаю. Что вы двое делали тут, когда хотели поразвлечься?

– Думаю, то же, что и в Кэтмире, – отвечаю я, когда мы встаем и идем к двери.

– О, в самом деле? – Мэйси поднимает брови. – Выходит, в Мире Теней можно поиграть в снежки?

– Не совсем. – Я смеюсь, затем перевожу взгляд на Хадсона. – Я знаю, куда мы можем их отвести.

Он ухмыляется.

– Ты имеешь в виду Точку, да?

– Вот именно!

– Точка? А что это такое? – спрашивает Хезер, когда мы отходим от кондитерской и направляемся к окраине города.

– Увидишь, – отвечаю я, чувствуя, как меня охватывает радостное волнение.

Мы с Хадсоном нашли это место после того, как прожили в Адари несколько месяцев. У нас был выходной, и мы бродили по городу в поисках развлечений, когда наткнулись на этот старый склад. И хотя я не могу сказать, что мы стали тут завсегдатаями, мы приходили сюда достаточно часто, чтобы хорошо узнать это место.

И пока мы идем к Точке, мне трудно не испытывать странную ностальгию и желание остаться здесь, понять которое до конца я не могу.

Да, мне очень нравится та жизнь, которую мы с Хадсоном строим в Сан-Диего, мне нравятся учеба в университете и мысль о том, чтобы создать в родном городе новый Двор Горгулий. А больше всего мне нравится быть с Хадсоном.

Но в прогулке по этим улицам, по этому городу есть что-то такое, от чего создается ощущение, что так и должно быть. Когда мы жили здесь, наша жизнь не была безоблачной – как она могла быть безоблачной, если нас преследовали драконы времени, пытавшиеся нас убить, а Суил строил свои чудовищные планы?

Но несмотря на все это, она была проще, чем та жизнь, которой мы живем теперь, – особенно после того, как мы смирились с тем, что нам придется остаться в Адари навсегда.

Никакой ответственности, помимо заботы о самих себе, друг друге и наших рабочих обязанностях.

Никаких судьбоносных решений, от которых зависим не только мы сами, но и наши люди.

Никакого страха допустить ошибку, которая может разрушить все, что мы построили, потратив столько усилий.

Нет, я не могу сказать, что мне не нравится быть королевой горгулий. Как это может мне не нравиться, если на мою долю выпали долг и честь служить моему народу? Но это не та участь, которую выбрала бы для себя я сама. Нельзя сказать, что пятнадцатилетняя Грейс сидела на своей кровати и мечтала о том, что в будущем станет править множеством людей. Я однозначно никогда не грезила о том, чтобы быть королевой.

Так что да, когда мы проходим мимо школы, где преподавал Хадсон, и показываем нашим друзьям окна его класса или останавливаемся перед витриной бутика, где я наконец смогла найти работу, которая мне подошла, мне трудно не думать о нашей жизни здесь. Трудно не желать, чтобы та жизнь, которую мы теперь строим вместе, была такой же простой.

И да, это жесть, что никто здесь не помнит меня, но чем дольше мы идем по городу, тем яснее я осознаю, что в каком-то смысле это раскрепощает. Здесь я могу быть кем угодно, могу делать что угодно. В нашем мире я постоянно в делах, пытаюсь совместить учебу в университете, участие в заседаниях Круга и управление горгульями. У меня нет времени, чтобы подумать о том, кто я и какой хочу быть.

– Грейс успела поработать и здесь, – говорит Хадсон, когда мы проходим мимо кузницы, где я пробыла ученицей ровно два дня.

– Ты была кузнецом? – удивляется Хезер, и у нее округляются глаза. – В самом деле?

– Нет, я просто пыталась попасть в ученики к кузнецу, – объясняю я. – Но эта работа была не по моей части.

– В самом деле? Что в ней было не по твоей части? Стоять над двухтысячеградусным огнем и часами ковать раскаленный металл? – спрашивает Флинт, с ухмылкой сложив руки на груди.

Я закатываю глаза.

– Да будет тебе известно, что дело было вовсе не в том, что мне не нравился огонь или раскаленный металл. Просто эта работа получалась у меня плохо. Это был полный отстой.

– Да уж, – соглашается Хадсон, затем смеется, когда я легонько тычу его локтем в живот. – Что? Это же и правда был отстой.

– Да, но, говоря об этом, ты мог бы так не злорадствовать.

– Ну извини. Я буду сдержаннее, когда стану описывать другие твои попытки устроиться на работу, – заверяет меня он, закатив глаза.

Мне хочется подколоть его, но тут мы заворачиваем за угол, торговый район остается позади, и меня охватывает предвкушение.

– Вот она! – объявляю я моим друзьям, остановившись. – Это и есть Точка.

– Хм, это же всего-навсего старый склад, – замечает Мэйси, глядя на большое здание, перед которым мы стоим.

– Прикуси язык! – бросаю я и торопливо иду вперед. – Это место – нечто большее, чем было когда-то.

– То есть тогда это был старый склад, – повторяет Мэйси.

– Ты пожалеешь о своих словах, когда мы войдем туда, – говорю я ей и взбегаю на крыльцо. – Вот увидите, это потрясающе!

Я толкаю дверь, и мы входим в одно из самых офигенных мест, в которых я когда-либо бывала.

– Это что, музей? – спрашивает Джексон, глядя на огромные картины, висящие на стене напротив парадной двери.

– Скорее кооператив художников, – отвечаю я, пройдя дальше. – Здесь живет и работает множество художников, у них общие принадлежности, и они создали несколько самых замечательных произведений искусства, которые я когда-либо видела.

– И ты писала здесь картины? – спрашивает Хезер, еще раз напомнив мне, что она знала меня в моей другой жизни – той, которая предшествовала моей жизни здесь, в Норомаре, и моему пребыванию в Кэтмире.

– Да. Все время. – Мой взгляд перемещается, пока я не нахожу то, что ищу. Старый фиолетовый диван, стоящий в углу под окном. Его пружины местами выпирали, подушки были потрепанными, замызганными, но Хадсон, бывало, лежал на нем часами, глядя, как я пишу картины при свете, льющемся в огромные окна.

На боковой стене висит около пяти десятков картин самых разных размеров, и это больше похоже не на собрание произведений искусства, а на святилище – поскольку все эти картины посвящены одному человеку. Хадсону.

И тут я вижу ее. Она висит среди других картин.

Мое сердце колотится в бешеном ритме, когда я делаю несколько шагов, останавливаюсь футах в тридцати от одного из холстов и смотрю на него сквозь пелену непролитых слез.

– Ничего себе. – Флинт присвистывает, тоже глядя на стену.

– Да уж, – говорит Джексон, подойдя к экспозиции немного ближе, чем я, и вертя головой, чтобы рассмотреть все картины. – Я понимаю, что люди здесь благодарны тебе за то, что ты спас их, но это уже чересчур.

Он произносит это без зависти, и я понимаю, о чем он. Когда мы впервые увидели щит с надписью «Вегавилль», я подумала, что это забавно. Что это замечательно, что столько людей наконец поняли, какой Хадсон потрясающий, какой он невероятный. Но теперь я вижу, что это нечто большее, чем преклонение перед героем.

Тут есть картина, на которой Хадсон в парке играет в пизби со множеством людей, на другой картине Хадсон улыбается на переднем плане, а на дальнем конце поля стоит группа людей. А вот Хадсон держит над головой гигантское бревно, стоя перед строящимся домом. Вот Хадсон скидывает огромные валуны, расчищая засыпанный оползнем вход в пещеру. Вот Хадсон машет рукой, стоя на крыше и держа на руках ребенка. Есть даже картина, на которой Хадсон сложил руки на груди и поднял одну бровь, пытаясь сдержать смех при виде группы подростков, заляпанных краской, на фоне такого же заляпанного здания.

И вишенка на торте: Хадсон поставил одну ногу на шею мертвого дракона времени, согнув колено и уперев руки в бока, а вокруг толпа радостно кричащих горожан. Для сходства с Суперменом ему не хватает только плаща…

– Боже, – шепчу я. – Вегавилль – это Смолвилль!

Хезер тоже сразу видит, на что это похоже, ведь мы обе увлекались комиксами.

– Хадсон не просто спас этот город, когда на него напала Королева Теней, Джексон, – говорит она, повернувшись к нему, а затем взмахом руки обводит все картины и наконец показывает на Хадсона, стоящего сзади. – Здесь Кларк Кент никогда не надевал свои очки. Он жил с этими людьми. Оберегал их. И они чувствовали, что он любит их.

Иден ухмыляется.

– Вы можете себе представить, что в детстве вашим соседом был Супермен? Настоящий, без дураков?

– Вообще-то любовь бывает разной, – замечает Мэйси, разглядывая картину размером два на четыре фута, висящую прямо передо мной. – На твоем месте я бы беспокоилась, что автор вот этого полотна может подумывать о том, чтобы сшить себе платье из твоей кожи.

– Эй, – говорю я и игриво тычу ее в предплечье. – Мне это не нравится.

Все одновременно поворачиваются ко мне, и у меня жарко вспыхивают щеки. Я всегда чувствовала себя немного неуютно, когда люди смотрели на мои картины, и сейчас мне особенно не по себе.

– Ты написала эту картину, – говорит Иден. В ее тоне звучит гордость, и я быстро киваю в ответ.

И мы все просто смотрим на этот портрет Хадсона.

Я ясно помню, когда написала его. Это было в тот день, когда он впервые сказал, что любит меня. И когда я ответила, что тоже люблю его. И это читается в каждом движении кисти по холсту, в каждом мазке.