Трейси Чи – Тысяча шагов в ночи (страница 42)
С ворчанием она шагнула вперед и постучала в дверь постоялого двора.
Внутри послышалось шарканье.
И тут в дверях появился Отори Рохиро, ее отец. Фонарь отбрасывал теплый свет на его широкие плечи и седеющие волосы, подчеркивая мешки под уставшими глазами.
Миуко просияла, увидев его.
– Оте…
Он захлопнул дверь у нее перед носом.
Ну, во всяком случае, попытался. С помощью своих новых демонических рефлексов Миуко поймала дверь, снова распахнув ее с громким треском. Стены задрожали.
– Отец, подождите! – прошептала она. – Я должна сказать…
Отори Рохиро потянулся к святыне тачанагри, что стоял у порога, и достал бумажный талисман, исписанный чернилами с заклинаниями.
– Вон, шаоха! – С почти смехотворной силой он швырнул в нее крошечный свиток, размахивая им так, будто он был благословенным клинком, а не пожелтевшим клочком бумаги.
– Отец, это я… – Миуко шагнула вперед, но ее, словно невидимой рукой, отбросило назад. Она споткнулась и отступила за порог в ночной воздух, пока ее отец надвигался на нее, размахивая талисманом.
– Подождите! Трактир в…
– Выметайся! – Высунувшись наружу, он повесил полоску бумаги на гвоздь над порогом, прежде чем снова захлопнул дверь. – Тебе здесь не рады!
Миуко, нахмурившись, посмотрела на талисман, но не осмелилась прикоснуться к нему. Слова, что написаны на нем, были цвета индиго, синего, как океан, как Мьюдо [27] – воды, из которых все берет начало и в которые все возвращается вновь. Как цвет Амьюнаса – священный цвет, – именно поэтому жрецы использовали его.
Как цвет Миуко – цвет шаоха. Быть изгнанным с его помощью казалось ей личным предательством.
Прижав лицом к щели в двери, она прошипела:
– Послушайте, трактир в опасности! Вы должны мне поверить!
Свет внутри погас.
С рычанием, которое даже для ее собственных ушей прозвучало пугающе и нечеловечески, она бросилась к конюшням. Отец, возможно, помешал войти в постоялый двор, но не сможет помешать ей спасти его и его проклятое семейное наследие от собственного упрямства.
Притащив из конюшни корыта, она наполнила их водой. Рядом с ними разложила груды попон, которые достала из хранилища.
Она остановилась, поглаживая пальцами толстую шерсть.
Миуко схватила именно это одеяло в прошлый раз, когда горел постоялый двор. Окунула его в это самое корыто, прежде чем попыталась добраться до своего отца во время пожара. Она даже вспомнила, как удивилась в тот раз, увидев во дворе корыта и одеяла.
Она уже делала это.
И ничего из этого не сработало.
Но Миуко не готова была сдаваться. Она схватила метлу и острым концом нацарапала послание на тщательно подметенной земле рядом с банями – предупреждение своему отцу. Затем, завернувшись в одну из попон, потому что не могла передвигаться с неприкрытым демоническим лицом, Миуко покинула постоялый двор.
Будь она чуть менее обеспокоенной, возможно, нашла бы время, чтобы прочитать то, что написала, прежде чем покинуть двор. Если бы она так поступила, возможно, пересмотрела бы выбор своих слов, поскольку то, что она считала благонамеренным предостережением, можно было истолковать как угрозу: «Ту ифей-зи-кой».
В конце концов, большая часть ее существа была демоном. Вполне естественно, что даже самые лучшие намерения обернулись против нее.
Увы, она не прочитала послание. Вместо этого она умчалась в деревенский храм, где ее снова и снова отгоняли с территории той же защитной магией, которую отец использовал в трактире. Вскоре, обессилев и исчерпав все свои идеи, Миуко завернулась в попону недалеко от ворот храма и погрузилась в глубокий сон без сновидений.
4
Пожар в постоялом дворе
Миуко разбудил чей-то крик:
– Убирайся! Тебе нельзя здесь находиться!
Она моргала, протирая глаза ладонями, пока галька на дороге не перестала расплываться. Уже давно наступил рассвет, солнечные лучи заставляли траву, растущую по краю Старой Дороги, блестеть от росы.
– Зло! – крикнул чей-то голос.
Миуко подняла голову, увидев, как из ворот храма выскакивает девушка, путаясь во влажных одеяниях, отдающих илистым запахом речной воды. У ворот она споткнулась о вытянутые ноги Миуко, заставив ту удивленно пискнуть, и помчалась в сторону постоялого двора.
–
Наблюдая, как трава увядает под ногами девушки, Миуко застонала. Она помнила это, помнила, как споткнулась о нищего, завернутого в попону.
«
Жрецы со своими факелами не заставят себя долго ждать.
Выпрямившись на земле, Миуко согнула руки и изучила их в утреннем свете. Она не знала, по какой причине, но пальцы показались ей незнакомыми, словно тусклые солнечные лучи проникали сквозь кожу, как свет в глубокие воды.
Покачав головой, она снова натянула перчатки. Когда мрачные жрецы наконец-то появятся, их, скорее всего, будет ждать противостояние, но она не хотела причинять им вред.
Ну, не сильно.
Благодаря благоразумию религиозного рвения Миуко не пришлось долго ждать. Мрачные жрецы вырвались из храма в своих лучших церемониальных одеждах (немного поношенных, но в остальном вполне сносных), держа в руках факелы и знамена с чернилами, такими влажными, что они все еще подтекали, когда жрецы вышли из ворот.
– Подождите! Остановитесь! – закричала Миуко, натягивая попону на голову подобно капюшону, но ее голос, пусть и более хриплый, все равно оставался голосом девушки, и потому жрецы не обращали на нее внимания.
Разочарованная, Миуко потянулась к ним, намереваясь похлопать последнего жреца по плечу, или, возможно, схватить того за рукав, или за руку, или за шею, но не успела она сомкнуть пальцы вокруг бледной плоти, которую с такой легкостью можно было бы изувечить, как раздался звук, напоминающий ветер, гудящий в парусе лодки.
«
В одно мгновение Миуко отбросило назад, как и в случае с талисманом отца, только в этот раз она не споткнулась: она пролетела по воздуху, столкнувшись с храмовой изгородью.
Гнилая бамбуковая решетка треснула под ее весом, и Миуко упала на землю.
Миуко, ошеломленная и стонущая, лежала там, пока ничего не подозревающие жрецы маршировали вперед, распевая свои молитвы.
Знамена. Она должна была догадаться, что если крошечный клочок бумаги смог отогнать ее от постоялого двора, то защитные заклинания куда большего размера будут обладать более мощной силой.
Она моргнула. Почему бы небу не перестать расплываться? Почему бы земле не прекратить вращаться? Она не могла сказать, была ли такая шаткость плодом заклинаний жрецов или частью всеобъемлющего недомогания, которое мучило Миуко с тех пор, как она перенеслась на Старую Дорогу, но время, проведенное лежа на спине, предоставило ей возможность осознать, сколь многое еще предстоит узнать о том, как быть демоном. По крайней мере, этот урок она усвоила четко и ясно.
Защитные заклинания могут остановить ее.
Приятно знать.
Когда мир, наконец, вернулся на свои места, она подскочила на ноги и принюхалась. Дым, едкий и сизый, густо стелился по ветру. Натянув на себя попону, как плащ с капюшоном, Миуко помчалась к постоялому двору.
Мрачные жрецы уже стояли в строю, распевая мантры, пока жители деревни толпились позади них, нервно перешептываясь и наблюдая, как пламя пожирает трактир.
Из бань в задней части раздался крик:
– Отец!
Ее прошлое «Я».
Миуко почувствовала себя так, словно ее ударили в грудь, когда она вспомнила полыхающий жар на своих щеках, взгляд отца, стоящего посреди пламени.
Бумажный талисман над входной дверью почернел и съежился от огня, развеяв защитные чары, которые не позволяли ей войти в трактир.
И тут, как и одиннадцать дней назад, раздался голос отца:
– Миуко, беги отсюда! – Где-то внутри Отори Рохиро ковылял по комнатам, окруженный пламенем.
Миуко стиснула зубы. Она не послушалась своего отца тогда, не послушает и сейчас.