Тревьон Бёрнс – Дрожь (ЛП) (страница 5)

Веда пыталась не думать о приснившемся ей лице, что сохранилось в памяти. Единственное лицо из её прошлого, которое не вызывало у нее отвращения. Единственное лицо, которое ей предстоит увидеть вновь, ведь она вернулась в город всего лишь чуть более недели назад.

Она задалась вопросом, жил ли до сих пор тот мужчина на острове Тенистая Скала. Тот зеленоглазый полицейский, который вдохнул в неё жизнь несколько лет назад. Тот длинноволосый полицейский, которого она никогда не видела снова, но не проходило ни дня, чтобы она не вспоминала о нем хотя бы раз.

Когда хирург на противоположной стороне операционного стола заговорил, взгляд Веды сфокусировался на нём.

— Извините, доктор Бритлер. Вы что-то сказали?

— Прежде чем мы начнем, я хотел бы узнать одну вещь, я… — доктор Бритлер запнулся, поскольку медсестра обернула синюю хирургическую маску вокруг его носа и рта таким образом, что Веда видела лишь его расширенные холодные серые глаза, когда он поманил её рукой в перчатке.

Её позвоночник выпрямился, и она указала на себя.

— Я — Веда. Веда Вандайк.

— Веда… — доктор Бритлер, которого она встретила несколько минут назад, держал излишне длинную паузу. Светодиодные лампы сверкали над их головами, когда все медсестры суетились вокруг него, готовя комнату и пациента на столе для предстоящей процедуры. Медсестра опустила пару операционных очков на нос доктора Бритлера, надела полиэтиленовую шапочку на его седеющие волосы и помогла ему с хирургическим халатом. Он протянул руки, показав худое тело, и его маска сдвинулась, когда он заговорил. — Веда, я хотел бы кое-что прояснить. Мне плевать, чему вас учили на медицинском факультете в Стэнфорде, мне не нужно, чтобы вы рассказывали мне о том, что я делаю правильно или неправильно в своей операционной. На самом деле, я вообще не хочу вас слышать. Это не командная работа и не демократия.

Глаза Веды расширились.

— Е сли решение должно быть принято относительно пациента на моем столе, то дело доходит до драки. Н езависимо от того, подпадает ли вопрос в сферу анестезии, последнее слово за мной. Ты просто сиди там и помалкивай, ладно, куколка?

Господи. Оскорбил, унизил и сексуально домогался, и все это меньше, чем за минуту. Веда и молодая темнокожая медсестра, подающая скальпели, обменялись взглядами.

— Хорошо, но при всем уважении…

— Я так рад, что мы договорились, — прервал он, прежде чем она смогла вставить замечание, и его глаза весело заискрились.

— Хо… рошо, — она сжала край машины.

Еще даже не середина первого дня ординатуры, а она уже нашла ординатора-засранца.

И ими всегда оказывались хирурги.

***

— Боже, я ненавижу хирургов, — ворчала Веда, перемещая леденец с вишневым вкусом из левой щеки за правую.

Молодая медсестра-ассистент, которая помогала Веде катить пациента в послеоперационную палату для дальнейшего восстановления, нахмурилась и взглянула на нее с другой стороны больничной койки. Пациент всё ещё был без сознания, но мог проснуться в любой момент, и медсестра приготовила красное фруктовое мороженое к моменту, когда он откроет глаза.

— Да, я тоже, — сказала медсестра. — Хирурги? Худшие, — она нахмурила брови, но от этого стала выглядеть в десять раз моложе. Это было симпатичнее, чем предыдущий нелюбезный хмурый взгляд. Она затянула свои длинные темные волосы в высокий конский хвост и слегка завила концы в спиральные локоны. С полными губами, прямым носом, который был широковат для её лица, тонкими бровями и большими выразительными глазами цвета миндаля, она напомнила Веде младенца, пойманного в ловушку в тело девочки-подростка. Немного понаблюдав за ней, Веда уже знала, что эта девочка никогда не прекращала улыбаться, любила махать незнакомцам и была слишком взволнована сменой «утки». Всепроникающий луч проклятого солнечного света.

Веда не могла сдержать удивления. Д ля нее это всегда было странно — встречать молодых девушек, которые еще не были уничтожены, испорчены, растерзаны чудовищами уродливого мира, в котором они жили. Мир только и ждёт, чтобы порвать симпатичную молодую темнокожую девочку вроде неё в клочья.

Она наклонила голову, задавшись вопросом, когда наступит этот день. День, когда какой-то человек войдёт в её жизнь и разорвет на куски.

Мысли Веды блуждали и вернулись назад к доктору Бритлеру, который так небрежно провёл удаление аппендицита этим утром. Она вытащила леденец изо рта с причмокивающим звуком, безучастно глядя вперед.

— Действительно ли ужасно, что я почти хотела, чтобы что-то пошло не так, как надо с дыхательными путями, дыханием или кровообращением этого пациента? — спросила Веда. — Именно так я могла спасти день и доказать, что он козел, не так ли?

Помощница хихикнула.

— Отчасти. Но никто в этой больнице не обвинил бы вас. Между собой мы не называем его доктор Бритлер. Вы, знаете. Бритлер… Гитлер… Отбросьте «Р». Доктор Гитлер…

— Не лучшая игра слов, но я соглашусь с вами.

Хихикая, девушка протянула руку через все еще спящего пациента.

— Я — Коко. Я — студентка, работаю здесь медсестрой-ассистентом каждое лето.

Веда вернула леденец в рот и пожала ей руку.

— Веда Вандайк.

— Ты из Тенистой скалы?

— Я родилась здесь. Уехала, когда мне было восемнадцать, и никогда не оглядывалась назад.

— Т ы выглядишь очень молодо, чтобы быть врачом.

— Мне 28.

— Анестезиолог, — протянула Коко. — Это охренительная работа.

— Я хотела бы так думать.

— Почему анестезия?

Реальный ответ — она хотела научиться убивать без необходимости прикасаться к кому-либо — мог только навредить наивному взгляду ангела, что стояла напротив нее, поэтому Веда поломала голову, чтобы найти более подходящий ответ.

— Я хотела быть врачом, но мне не нравится портить свой маникюр. Ничто не разрушает маникюр быстрее, чем кровь и кишки. Также я схожу с ума, разговаривая с людьми, поэтому психиатрия исключается. Рентгеновские лучи вызывают у меня слезы, так что «адьёс» рентгенологии. Анестезиология стала единственно возможным выбором.

— Где ты училась?

Да. Это единственное, о чем она любила говорить. Веда в последний раз ощутила вкус леденца на палочке, прежде чем выбросить его в ближайшую урну, потому что ей надоело, что он мешал говорить.

— Стэнфорд.

Коко открыла рот от удивления, а потом с шумом закрыла.

— Это универ моей мечты. Я должна проработать тут четыре года, прежде чем отправить туда заявку, но однажды я хочу стать сердечно-сосудистым хирургом.

— Я думала, что мы ненавидим хирургов.

Глаза Коко расширились, и её улыбка исчезла. Она отдернула длинные рукава белой водолазки, которую носила под розовым халатом, и тянула их вниз, пока они не сползли до пальцев.

— Нет, я вообще-то тоже ненавижу хирургов. Я не знаю, почему сказала, что хочу стать им. Это было глупо.

— Я шучу. Если хочешь стать хирургом, будь им. Для этого нужны мозги и яйца. Я говорю гадости о докторе Бритлере, потому что мне не нравятся высокомерные мужчины, но я бы предпочла надменного человека, который говорит все в лицо, тому, кто сплетничает за спиной.

— Точно, — Коко нахмурилась, её голос сорвался, глаза прикрылись. — Я полностью согласна.

Веда искоса посмотрела на неё. Так значит, кто-то навредил ей однажды. Она была слишком покорной, чтобы быть совершенно неиспорченной.

— Эй! — глаза Коко загорелись. — Хочешь потусить сегодня вечером?

— Я не тусуюсь.

— О, конечно. Я тоже не тусуюсь. Просто мой брат Тодд устраивает сегодня вечеринку в честь своего дня рождения. Я должна пойти, потому что он мой брат, но его друзья такие придурки. Я терпеть не могу оставаться с ними наедине.

— Тодд Локвуд, — сердцебиение Веды ускорилось.

Коко дрогнула.

— Да.

— Тодд Локвуд твой брат? Белокурый белый парень?

«Придурок, извращенец, насильник? Человек, который скоро испустит последний вдох от моей руки?» — Веде удалось прикусить язык, прежде чем реальные вопросы сорвались с губ.

— Ну, Тодд мой сводный брат со стороны отца. Трудно поверить, потому что у меня темная кожа, но мой папа белый. И у меня есть еще один сводный брат, по маминой линии — Данте. Данте владеет баром, где Тодд устраивает вечеринку сегодня вечером. Длинная история, короче говоря, мои родители действительно неплохо погуляли в свое время. Только Бог знает, сколько родственников у меня разбросано по всей стране.

— Как называется бар?

Улыбка Коко расширилась, и она заёрзала на своём стуле.

— Он называется «Данте». Это у подножия холма, прямо у воды. Так ты придёшь?

«Тодд Локвуд, устраивавший вечеринку на холме?» — мысленно задалась вопросом Веда.

Прошло более десяти лет с тех пор, как она покинула Тенистую Скалу, но Веда знала, что обширный холм, расположенный в самом дальнем углу острова, был все еще пропитан бедностью и деградацией. Веда росла в таких условиях, и красочные хижины, расположенные на холме, всегда напоминали ей о трущобах Рио-де-Жанейро. Так много коварных спусков и кривых темных углов и переулков, скрывающих опасность за каждым поворотом. Большинство детей, рожденных на холме, не были достаточно зрелыми или умными, чтобы оставить его. Веда была одним из тех немногих счастливчиков, кому удалось сбежать.