товарищ Морозов – Журналист: Назад в СССР (страница 9)

Об этом я думал сейчас, стоя между каменных белоснежных колонн на высоком крыльце университета и рассеянно поглядывая на деловито снующих вокруг «абитур». Только что с легкостью сдав документы в приёмную комиссию, я в очередной раз убедился в логике и прозорливости той неведомой и могучей силы, что забросила меня невесть каким образом на четыре десятка лет назад, аккуратненько поместив в тело вчерашнего выпускника неизвестной мне школы № 6.

С одной стороны, я был непривычно молод, здоров как лев и абсолютно свободен. С другой — только что сдал документы на поступление в универ и, скорее всего, успешно пройду творческий конкурс. Кроме того, свел знакомство с журналистом-профи, имею виды на дальнейшую работу если и не в редакции, то, во всяком случае, внештатником или даже корреспондентом на договоре. А эту братию, как известно, ноги кормят, как и волка в народной мудрости, и всё будет зависеть уже только от меня самого.

В таком случае, почему бы и не окунуться в свою далекую юность вторично, уже на новом этапе, будучи при этом вооруженным и обогащенным профессиональным и житейским опытом из моей прежней жизни?

От этих мыслей у меня немедленно разыгрался аппетит. Можно было на ходу перехватить пирожков, благо день еще стоял в самом разгаре, и выездная торговля работала на самых оживленных перекрестках с завидной стабильностью. Но я решил вновь наведаться в межвузовскую столовую и взять там комплексный обед, заодно сравнив качество блюд по сравнению с моим прошлым визитом туда. А потом домой, подготовиться к предстоявшему репортажу. Книжки этого Воронова я смутно припоминал, все сплошь милицейские детективы; мне оставалось лишь чуток освежить воспоминания. Как же все-таки жаль, что у них тут нет интернета!

Нагрузив поднос тремя тарелками комплексного обеда и стаканом компота, увенчанного все той же вечной ватрушкой с повидлом, застывшим, как каменная лава в Помпеях, я мысленно прикинул экономику тутошнего питания. Выходило очень даже неплохо.

Комплексный обед, как я уже говорил, обошелся мне в смехотворную сумму тридцать копеек. Выходило так, что если я буду есть тут трижды в день, то ежедневное питание обойдется мне в один рубль минус десять копеек. За месяц теоретически питание мне обойдется в двадцать семь рублей: ежедневно сэкономленных от рубля гривенников за месяц набегало три рубля. Трешка в Советском Союзе — это были деньги. Помнится, за первую опубликованную в газете мою «информашку» — краткую заметку о каком-нибудь важном или интересном событии — я получил гонорар в три рубля и пятьдесят копеек. Так что с учетом ожидаемой стипендии в сорок рублей и так же ожидаемых периодических заработков в этом самом еженедельнике «Пульс» я вполне мог не только сводить концы с концами, но и жить как среднестатистический советский гражданин. Но, главное, конечно — регулярная финансовая помощь, обещанная моими родителями, которые, наверное, все-таки являются моими родителями в этом варианте моей новой необычной жизни «попаданца», как называли подобных героев в фантастической и не очень литературе первой четверти XXI века. Если они сдержат слово, в чем я ни на секунду не сомневался, и продолжат оплачивать мою нынешнюю наемную квартиру, да еще что-то будет оставаться — тогда уже вполне можно и пошиковать.

Другое дело, что «пошиковать» для молодежи нашего возраста в моем родном городе образца 1980-го года означало периодически посещать с девушкой кафе-мороженое, которых у нас раз-два и обчелся, алкогольный коктейль-бар в конце главной городской улицы, прибарахляться модными заграничными тряпками, джинсами и шузами на местной толкучке, и крутить дома заграничные «пласты» популярных капиталистических эстрадных и рок-групп.

Ну, что ж, посмотрим.

Я вернулся в свою квартиру, плюхнулся на диван и, на всякий случай, завёл будильник. Времени впереди было еще вагон и маленькая тележка, и я очень скоро задремал.

Будильник у меня механический, и его резкая трель слышна была, наверное, даже в подъезде дома. Я вскочил и уже по привычке метнулся к зеркалу — а, ну, как обратный переход случился, и я вернулся обратно в свое тело и свою реальность? В том, что если это и случится, то всё произойдёт со мной непременно во сне, я был абсолютно уверен, сам не знаю почему.

Но с зеркала на меня смотрел всё тот же молодой парень, типичный советский студент-первокурсник. Криво усмехнувшись собственному отражению, я захватил с собой блокнот и ручку с запасным стержнем. Минуту спустя я уже шагал по вечернему двору. До вокзала ходьбы минут двадцать, и я по старой журналистской привычке решил пройтись пешком, на ходу прикидывая ход предстоящей беседы. О том, что все мои домашние заготовки не нужны, и никакой беседы не состоится, а все обернётся гораздо серьёзнее и страшнее, чем можно себе представить, я в тот момент ещё не знал.

Глава 6

Первый блин

Летом в наших краях темнеет поздно, и сумерки светлые, так что лишь редкие фонари медленно разгораются над улицами и перекрестками. Я неторопливо шагал по бульварам, дыша полной грудью и наслаждаясь вечерней прохладой. Вокзал расположен в исторической части города, и вокруг меня тянулись старые дворы, многие из которых были памятны мне ещё с детства. Оттуда порой тянуло затхлостью и плесенью, и этот сумрачный, а порой остро-кислый запах тоже был мне хорошо знаком.

Откуда-то нахлынули воспоминания, пробило на лирику, и я шагал, мечтательно улыбаясь и мурлыкал себе под нос, как присловье, старую, но всегда любимую песню из моей реальной и такой давней юности:

— Спи, ночь в июле только шесть часов…

Синицын уже ждал меня на перроне. Фотокорреспонденту, с которым мы созвонились загодя, благо у меня в квартире стоял аппарат, к моему удивлению были известны и вагон, и номер купе, в котором прибывала заезжая знаменитость. Кроме того, он в точности знал место, где остановится его вагон, и я с уважением поглядывал на его работу, как он прикидывал ракурсы и маршрут предстоящей съемки.

Понемногу начинало темнеть, и когда вдали мигнул семафор, и показался поезд, подходящий к вокзалу, его огни тускло поблескивали в мутноватом мареве вечернего неба.

Тем временем к нам подтянулись и расположились несколько человек, также ожидающих прибытия поезда. Их было немного; сразу видно, что поезд не с южного направления, в противном случае перрон был бы уже заполнен разношерстной и нетерпеливой публикой, встречающей своих родных и друзей.

Мне показалось странным, что маститого писателя никто не встречал на машине. Всех автомобилей в округе только и было, что Олегин «жигуленок», припаркованный неподалеку от перрона. Конечно, скорее всего, частные машины к перрону не допускались, иначе от встречающих пассажиров авто не было бы отбоя. И все такси парковались на привокзальной площади в ожидании клиентов. Я догадывался, что Олегину машину пропустили на территорию вокзала только благодаря его редакционному удостоверению. К тому же я по своему опыту знал, что фотокоры — народ ушлый, без мыла в задницу пролезут в поисках удачного снимка. В любом городе лучших фотокорреспондентов все знают в лицо, слишком часто их можно видеть на любых сколько-нибудь значимых мероприятиях. Кроме того, человек слаб, и любое начальство, будь он даже директор железнодорожного вокзала, хочет выглядеть достойно на фото в любых газетных публикациях, а хорошие фотокоры везде нарасхват, и снимают они для десятков газет, журналов и информационных агентств. Оттого и путь для них всюду свободен, и проход всегда открыт.

Между тем поезд уже подошел к перрону и медленно остановился. Олежка молоток: вагон остановился напротив нас, прямо тютелька в тютельку. Я вынул из кармана блокнот с ручкой и приготовился встречать знаменитого писателя.

В соседних вагонах отворились двери, проводницы опустили мостики, и пассажиры стали спускаться на перрон. Наш одиннадцатый вагон пока оставался закрытым. Олег подошел к дверям, готовый зайти внутрь, как только поток выходящих пассажиров схлынет. Но двери по-прежнему не открывались.

— Как будто кого-то ждут… — предположил я, высматривая сквозь оконные стекла тех, кто находился внутри.

Синицын согласно кивнул, и вслед за тем мы тут же услышали шорох шин по бетонному покрытию. К поезду приближалось сразу несколько машин — пара черных легковушек, милицейский желто-синий «попугай» ПМГ и медицинский «уазик» скорой помощи, с виду армейский, судя по его защитному темно-зеленому цвету.

Из машины вышли двое в штатском, вежливо, но решительно оттеснили нас с Синицыным и других встречающих от вагона, после чего один требовательно постучал в двери. И только после этого они открылись, и проводница опустила ступенчатый мостик. Лицо ее было плохо различимо в полутьме тамбура, но мне показалось, что оно было крайне озабоченным или даже расстроенным. Двое штатских быстро поднялись внутрь вагона, а их место у мостика тотчас заняли подошедшие трое милиционеров в летних форменных рубашках с коротким рукавом.

Мы переглянулись с Олегом. Похоже, в вагоне что-то случилось. Я взволнованно вытягивал шею, силясь разглядеть любое движение за окнами, но все они были плотно закрыты раздвижными шторами с эмблемой нашего города, как у большинства фирменных поездов.