Торкиль Дамхауг – Смерть от воды (страница 73)

— Все важно, — повторил он. — Расскажите, пожалуйста.

Ее голос донесся через пару секунд:

— Это случилось давно. Так давно, что я даже не писала об этом в списке, который вам отправила.

— Как давно?

— Поздним летом девяносто шестого. Или ранней осенью. Мы были пару недель на юге.

Роар выхватил ручку и какой-то конверт из бардачка:

— Как пишется название? Ма-кри-гиалос. На Крите. Что случилось?

— Однажды вечером мы пришли домой с ужина и нашли котенка. Кто-то подвесил его на веревке на нашу дверь. Голова с одной стороны была совершенно разбита. И глаза… Было очень неприятно, мальчики были еще маленькими. После этого мы не могли как следует спать там по ночам. Муж заявил в полицию, но, знаете, полиция там не совсем…

«Мертвая кошка, — записал Роар. — Повешенная на дверь».

— Я понимаю, что это никак не связано со всем, что случилось позже, но вы говорили про путешествия и неприятные случаи.

— Что вы сказали про глаза?

— Мой муж это заметил, я не в силах была разглядывать несчастное животное. Но оба глаза были искромсаны.

Роар застучал ручкой по конверту:

— Расскажите все, что помните об этом случае. Абсолютно все.

— Больше ничего и не было.

— А как насчет Ильвы?

— Она пришла в ярость. У нас самих тогда была кошка. И еще она сказала…

Анна София Рихтер замолчала, и Роар повторил:

— Что она еще сказала?

— Это как-то связано с одним мальчиком. Ее ровесником. Он ей казался странным, и она избегала его, как могла. Не знаю, что там было, но Ильва, как только услышала про кошку, знала, кто это сделал. Мы ее расспросили, и тогда выяснилось про этого мальчика. Но она не была уверена, она ничего не видела и не слышала. Он жил в соседнем номере. Ужасная была семейка, родители напивались, шумели, дети у них ходили голодные и холодные, она никогда не встречала ничего подобного в других местах…

— А вы не помните, как звали мальчика?

— Что-то очень короткое — Рой или Бо.

— А семья? Вы что-нибудь еще о них помните?

Она не помнила, но он успокоил ее, что это совсем не странно через двенадцать-то лет.

— Но я говорила об этом с мужем, и он вроде помнит их фамилию. Знаете, когда кто-то себя ведет подобным образом, к фамилии приклеивается что-то противное. И так мы запоминаем лучше.

На конверте не осталось больше места. Роар нашел в кармане квитанцию за парковку и записал варианты фамилии, которую пытался вспомнить отец Ильвы Рихтер. Почти полминуты после разговора он сидел и таращился на один из них. Потом снова взял телефон, стал искать в справочнике.

5

Поднялся ветер. Лисс долго сидела и смотрела в камин. Может, час, может, дольше. Огонь потух, но в крошечной комнате было так жарко, что она не стала добавлять дров.

Угли менялись все время — от ярко-оранжевого до черного и снова яркого. В мыслях всплыла какая-то картинка, она не знала, было ли это воспоминанием. Они с Майлин сидят перед камином: каждая — опустившись на одно колено. «Между поленьями стоит маленький человечек» — это был голос отца. «Дух огня?» — «Да, крошечный, сгорбленный. Он дует и дует на угли, потому что, когда они погаснут, он тоже исчезнет навсегда».

Она снова достала бутылку вина, попыталась протолкнуть пробку в горлышко. Сдалась и пошла на кухню, забралась на стул и вытащила пару маленьких бутылочек в дальнем углу шкафчика. В одной была водка, в другой оставался яичный ликер. Ей никогда не нравилась водка, он она вылила содержимое в стакан. Вкус был тошнотворный, но он приятно обжег горло и желудок. Потом Лисс достала пакет с едой из рюкзака. Упаковка хлебцев, яблоко, никакой начинки для бутербродов. Прислонившись задом к столу, жевала и заглатывала с остатками водки. Прислушивалась к хрусту ломающихся между зубами хлебцев и ветру, прорывавшемуся в трубу.

Вдруг она засомневалась в том, что обнаружила в книге, спрятанной на полке. Она достала ее и снова уселась в кресло перед камином. На обратной стороне обложки было написано что-то про автора. Шандор Ференци сражался с профессиональным лицемерием. Потом еще, что он был ранимым и самокритичным. Четвертый или пятый раз Лисс пролистала книгу. Никаких подчеркиваний или заметок на полях. Книга казалась только что купленной. Майлин взяла ее, чтобы здесь читать.

Лисс дошла до страницы, где посредине были какие-то буквы поверх печатного текста. Она подняла лампу и еще раз рассмотрела угловатый почерк: «Ильва и Йо». Буквы были размазаны — видимо, написаны углем. Она тут же вспомнила тело сестры в часовне Центральной больницы. Бледная восковая кожа, руки в морщинках, большой и указательный пальцы правой руки черные от грязи. Так вот, значит, как все произошло: именно здесь сидела Майлин в тот день, перед тем как ее убили. Она достала прогоревший уголек из камина… Лисс перевернула страницу. Там сестра написала остальное: «Ильва Рихтер и Йоханнес Вильям Вогт-Н.».

Сильным ударом Лисс разбила горлышко бутылки об угол раковины. Она пожертвовала одной футболкой, натянула ее на кружку и процедила вино. В бордовом пятне остались крошечные осколки стекла. Она опустошила первый бокал одним глотком. Второй отнесла к камину, достала блокнот.

Значит, Вильяма на самом деле зовут Йоханнес Вильям?

Ильва и Йо.

Она помнила, что имя Ильвы упоминалось в записи на диске. В интервью с восьмым пациентом.

Значит, Йо в твоих записях — это Вильям?

Тогда получается, Вильям был твоим пациентом. Почему он об этом никогда не упоминал?

Ильва Рихтер.

Это имя что-то ей говорило, она не могла вспомнить что. Она что-то где-то о ней прочла? Или это знакомая Майлин?

Почему ты написала ее имя в книге, которую взяла с собой? Почему тебе пришлось писать углем и прятать книгу на полке? Почему имя автора этой книги — были твои последние слова там, в фабричном цехе? Почему ты умчалась с дачи, не положив новых дров в камин? Почему ты поехала на встречу с Бергером, Майлин? Ты же понимала, что это опасно. Ты не я, ты всегда думаешь, куда отправляешься.

Она сидела и смотрела на духа, который боролся за жизнь в углях.

Вильям был твоим пациентом до того, как вы сошлись?

Искать помощи. Встретиться со страстью. Но ты собиралась за него замуж.

Спросить Вильяма.

Он был восьмым пациентом? Ты об этом хотела сообщить в «Табу» в тот вечер? Йо и Куртка.

Если Куртка — это Бергер, а Вильям — Йо… Вильям ищет нежности и защиты. Его использует черт. Черт подери Бергера. Он у черта.

Она встала — так разволновалась, что не могла усидеть на месте.

Кто такая Ильва Рихтер? Имеет ли Вильям к ней отношение?

Она достала телефон. Первый раз в жизни пожалела, что здесь нет связи. Не чтобы звонить в полицию, это подождет. Надо спросить Вильяма. Получить ответ, как все это связано… Майлин помогла Вильяму. Потому что она не могла его использовать. Майлин была сама доброта. Лисс осушила бокал. Мысль об этой доброте разбудила и в ней что-то похожее. Она решилась: надо поговорить с Вильямом прямо сейчас. Выяснить, верно ли все это. Подняться на гору, найти место, где ловится сеть, и позвонить. Оказаться там, наверху, в темноте и рассказать ему, что она нашла. Что она знала, как ему было плохо.

Она набросила куртку и достала снегоступы с полки над дверью. Она убила человека. Но чувствовала в себе доброту Майлин. Она была сильнее, чем все зло, содеянное Лисс.

6

Роар поставил миску с остатками вчерашнего томатного супа в микроволновку. В холодильнике он обнаружил два яйца, сваренных вкрутую. Он почистил одно и съел. Он хотел позвонить Викену сразу же, но не стал торопиться. Если звонок, которого он ждал, даст ему нужный ответ, у него будет туз в руках, который он раздобыл сам. Он никак не мог забыть мучительное совещание неделю назад. В этот раз он сыграет правильными картами, в правильной последовательности.

Когда микроволновка запищала, он достал миску, разрезал второе яйцо и положил его в суп. Вид белых лодочек, плавающих в зернистом оранжевом супе, навел его на мысли о том, что висело над ним несколько недель. Он обещал матери заехать, отвезти ее на кладбище и помочь прибраться на могиле, где все еще стоял выгоревший с Рождества факел. Мать была в прекрасной форме и могла отлично справиться сама, но ей было важно, чтобы они отправились туда вместе.

Телефон зазвонил. Он проглотил недожеванное яйцо и снял трубку.

— Арне Вогт-Нильсен. Я проверил, о чем вы просили.

— Отлично, — подбодрил его Роар, схватил ручку и записную книжку и отодвинул горячую миску с супом.

— Вы спрашивали о поездке на юг. Осенью девяносто шестого года. Все верно, я вывозил в тот год семью на Крит. В остальном мы чаще ездили на Кипр и пару раз в Турцию. Детям там больше нравилось, в Аланье, и отель был отличный.

Роар не интересовался турецкими курортами.

— Где на Крите вы были?

— Да местечко называлось Макригиалос. В принципе ничего, но далековато от аэропорта, и, знаете, пятьдесят градусов в автобусе, и серпантины; и плачущие дети и старухи, которых подняли на рассвете… — Что-то чмокнуло на другом конце.

— И это было в сентябре девяносто шестого?

— Именно, вылет седьмого, обратно — четырнадцатого, как указано в приложении к моей явке с повинной год спустя.

Роар не поддался искушению спросить, почему эта поездка фигурировала в его явке с повинной.

— Вы не помните, в этой поездке ничего не случилось? — Ему не терпелось поскорее услышать ответ, и он добавил: — Что-нибудь с кошкой?