Торкиль Дамхауг – Смерть от воды (страница 36)

Они спустились по ржавой железной лестнице, Флантланд пошел вперед, чтобы проверить, насколько она безопасна для Дженнифер.

— Мы провели дорогу там. — Техник с фотоаппаратом показал направление.

Дженнифер стояла в паре метров от обнаженного тела. Голова держалась ремнем под шеей, который крепился к крюку в бетонной колонне. На бледном лице от корней волос по щеке тянулась полоска крови, но в остальном лицо выглядело неповрежденным. Глаза были приоткрыты.

— Когда ее нашли?

— Ленсманн сообщил, что они вошли в здание около половины второго, то есть почти два часа назад.

Пар поднимался ото рта криминалиста, когда он говорил: температура в зале была не выше, чем на улице.

— А другой врач здесь был? — спросила Дженнифер.

— Нашедшие ее сочли это бессмысленным. Они не сомневались в убийстве.

Дженнифер нахмурилась. Тело явно сильно переохладилось, и надо все тщательно проверить, прежде чем констатировать смерть. Она подошла совсем близко. Взглянула на застывшую лужу крови, в которой частично лежала женщина. В ней были вкрапления более светлой субстанции. Дженнифер наклонилась и посветила ей на затылок. Под волосами с запекшейся кровью зияла дыра в черепе в форме полумесяца. Сероватая масса вытекла из нее к шее.

— Согласна, — прокомментировала она, сжав зубы. — Никаких сомнений.

И все равно она вынула стетоскоп из чемоданчика. Послушала сердце и легкие, осторожно, чтобы не задеть две волосинки, лежавшие между двумя лужицами крови у пупка и явно не принадлежавшие женщине. Убедившись, что никакого намека на пульс или дыхание нет, Дженнифер достала фонарик, надела его на лоб и внимательно посмотрела на зрачки. Долго сидела на корточках и рассматривала глаза. Они были полны ран, а оболочки покрыты кровью, будто от уколов острым предметом. Один глаз был почти полностью порван.

После осмотра она отошла в угол зала, чтобы записать выводы на диктофон. Флатланд не спеша подошел к ней. Ждал, пока она закончит.

— Да? — спросил он и предложил ей лакричную пастилку.

— Женщина мертва, — констатировала Дженнифер.

Флатланд сухо хмыкнул:

— Обычно ты бываешь пощедрее.

— Вот именно, — усмехнулась она в ответ. — И поскольку сегодня сочельник, ты получишь все, что у меня есть, и даже немножко больше.

Из-под его губы показался краешек пакетика с жевательным табаком. Она поняла, что ее слова могут быть поняты двояко, и понадеялась, что он не будет продолжать шутить в том же духе в этом месте. При других обстоятельствах она ничего не имела бы против. Но Флатланд не был натурой увлекающейся.

— Мраморность небольшая, — поспешила она сказать, — и подтеки на коже. Это, как ты знаешь, ранние признаки разложения, но при низких температурах они проявляются позже.

— То есть она здесь уже довольно долго?

— Здесь или в другом холодном месте уже несколько дней. Может, даже неделю. Температура в прямой кишке и в мозгу — два градуса, а трупные пятна на животе и в промежности светлее обычного.

— Причина смерти?

— Тебе нужен очень приблизительный ответ? Следы на шее указывают, что кожаный ремень был затянут туго.

— Задушена?

— Да, но необязательно до смерти. Она могла быть еще живой, когда пробили череп.

Флатланд кончиком языка убрал пакетик с табаком:

— На полу у стены есть область, испачканная кровью.

Дженнифер посмотрела в темный угол, куда он показывал:

— Другими словами, ее протащили оттуда и привязали к колонне за горло. Кстати, глаза полны отметин от уколов острым предметом. Кажется, ты говорил, они на видео выглядели поврежденными?

Флатланд коротко кивнул.

— До того как ее задушили и проломили ей череп, — заключила Дженнифер, — она, возможно, долго сидела, мерзла и смотрела перед собой невидящими глазами.

2

Четверг, 25 декабря

Небо над Осло было в оранжевых и желто-серых полосах, но над склонами на севере еще царила чернота. Запираясь в своем кабинете в Институте судебной медицины, Дженнифер Плотерюд посмотрела на часы. Четверть девятого. Еще до обнаружения убитой в СМИ было много шума, а теперь будет в сто раз больше. Она не могла затягивать, надо доложить результаты еще до того, как ее о них спросят. Впрочем, была еще одна причина, по которой она пришла на работу с первыми рождественскими петухами.

Она разделась в гардеробе, достала чистую смену одежды, брюки, рубашку, халат, шапочку и маску на лицо. Через три минуты она открыла дверь в прозекторскую. Войти в эту дверь означало оставить привычные чувства и мысли о мире, стать другой.

Но в это утро она остановилась в темноте перед дверью. Образы из цеха на фабрике преследовали ее всю рождественскую ночь, проникали в легкую дремоту, в которую она впадала. Праздничный обед задержался почти на два часа, но никто не ворчал, когда она села за стол, ничем не выдавая своих занятий, и ей казалось, по ней никто ничего не заметил. Двадцать пять лет, больше половины жизни, она занималась медициной. Последние пятнадцать из них в основном трупами, это давно стало рутиной. Но приехать на место преступления, остановиться на галерее фабричного цеха и обнаружить голую молодую женщину в свете ярких ламп… За столом она притворилась, что ест с аппетитом, и потом все продолжалось как обычно. Мальчики делали вид, будто уже не радуются подаркам, прятали предвкушения за зевотой и щелканьем по клавишам мобильников, будто все остальное куда важнее. Ивар, со своей стороны, гордился, как мальчишка, когда подавал свиные ребрышки и колбаски, и пришел в еще большее возбуждение, когда с рюмкой коньяка принялся доставать подарки из-под елки, читал от кого и кому, сопровождая это обычными догадками, что могло бы прятаться под красивой упаковочной бумагой: «Может, складной велосипед» или: «Уверен, это пожарная машина», — и продемонстрировал бесконечное удивление, когда распаковал свитер, который примерял в «Хеннесе и Мауритце» за несколько дней до праздника. Дженнифер позволила ему проявить эту детскую радость.

Почти неслышным вздохом прервала она поток мыслей, зажгла свет в прозекторской и взялась за дело.

После короткого ланча она села в офисе за компьютер, чтобы записать предварительный отчет о вскрытии. Перечитывая его, она искала что-то в мыслях. Что-то не записанное строго дескриптивными терминами. Она не могла отделаться от мысли, что что-то упустила. Двадцатидевятилетняя женщина, просуммировала она. Волосы светлые, правильные черты лица. Дженнифер мало что знала об убитой, только то, что прочла в газетах. По образованию психолог, почти закончила диссертацию, несмотря на юный возраст. Дженнифер пыталась вытащить что-то, не связанное с внешностью или ее предысторией. «Задушена, — повторила она про себя, — получила смертельный удар, глаза…»

И тут ее осенило. Она схватила мобильный и открыла телефонную книгу.

Дженнифер делила людей по типам на основе учения Гиппократа не на полном серьезе. Конечно, она никогда не думала, что действительно существует четыре разных жидкости, которые определяют темперамент и характер человека, но ее забавляло, что эта теория, созданная за несколько столетий до Рождества Христова, была не менее научна, чем фрейдистский туман, которым психиатры продолжали морочить головы людям спустя двадцать веков после того же Рождества. В то же время она подметила, что теория Гиппократа, развитая Галеном и позже медиками эпохи Возрождения, удивительно хорошо подходила к людям, которых она знала. Незаметно ее ирония, сопутствовавшая этой классификации, выветрилась, и в какой-то момент Дженнифер стала придерживаться ее со всей серьезностью. Внутренний мир человека раскладывался по полочкам, и это придавало ей чувство контроля над неконтролируемыми вещами. А с годами ее классификация стала ощутимо более рафинированной. Дженнифер уже больше не думала, что темперамент и характер человека определялись только четырьмя категориями. Например, себя она считала в первую очередь сангвиником, человеком, наслаждающимся жизнью и не принимающим все слишком близко к сердцу, но, надо признаться, она также была под сильным влиянием холерического темперамента. Вспышки ярости могли иногда нападать на нее в любой момент, как бешеная собака, даже в те дни, когда это не могло объясняться гормональными колебаниями. Тогда можно было это приписать скоплению зеленой желчи, говоря метафорически.

Инспектор Ханс Магнус Викен в отделе убийств тоже был холериком, как она быстро выяснила. Но сочеталось ли это с некоторой меланхолией, типичной для норвежцев, или с флегмой — тоже очень типичной, — она для себя не уяснила. Когда он позвонил ей около двух, она тут же поняла, что ему надо.

Викен был из тех следователей, которые никогда не довольствуются отчетами и рапортами и должны обследовать все самостоятельно. Само по себе — хорошее качество, но Дженнифер не была уверена, что хочет, чтобы он нависал над ней в прозекторской. Она признавала за ним определенный ум, хотя так называемые медвежьи убийства в прошлом году обеспечили инспектору дурную славу. Впрочем, не он один был вынужден оправдываться после этого дела. Начальнику отдела пришлось искать себе другую работу, и много других полицейских уволилось. Викен, наоборот, был не из тех, кто позволяет собой вертеть. Он зубами вцепился в работу и собирался оставаться в подразделении, пока его оттуда не вынесут, считала Дженнифер. У него даже хватило смелости подать заявление на должность начальника, освободившуюся после этого дела. Ей нравилась эта цепкость, так же как ей сильно не нравилось его всезнайство, которым он всегда кичился.