Тория Кардело – Прядильщица Снов (страница 78)
– Доброе утро, Рома, – от ее бархатистого гипнотического голоса по коже пошли мурашки. – Завтрак почти готов.
Он знал, что это она, хотя внешне она напоминала идеализированную копию его матери. Похожий овал лица, те же жесты, даже родинка на шее на месте. Но в ней ощущалось что-то инородное, как неверная нота в знакомой мелодии.
Роман смотрел на нее в упор и не мог произнести ни слова. Где его мама? Мама с ее шрамами, с ее застенчивой улыбкой, с ее привычкой заправлять волосы за ухо? Мама, которая готовила ему блинчики с малиновым вареньем?
– Почему я все помню? – спросил он без предисловий, но голос прозвучал ровно, несмотря на ураган внутри. – Я должен был забыть.
Она загадочно улыбнулась. Эта улыбка никогда не принадлежала его матери.
– Так ты же сновидец, – произнесла она пугающе будничным тоном, разбивая яйцо на сковороду. – А сновидцы не забывают. Это естественно. Ты разве не знал этого?
– Стоп, что? Какой еще сновидец?
Она подробно рассказала о Ткани Снов, о своей власти над этим местом и о смысле всех сделок. Только сейчас он понял, с кем связался – но было уже поздно.
– Обычные люди, заключившие сделку с Тканью Снов, помнят лишь новую реальность, пока не коснутся предмета-ключа или проводника, – пояснила она. – Но ты особенный, Рома. Ты – сам проводник. – Она слегка наклонила голову, как будто говорила о чем-то незначительном, а не об изменении судьбы. – Но ведь это не имеет значения, правда? Память – весьма эфемерная вещь.
Внутри разлился холод. Значит, он обречен помнить? Помнить, что предал собственную мать? Что обменял ее на… это?
– Что с ней случилось? – прошептал Роман. – Она… умерла?
– Ее никогда не существовало, – ответила Агата спокойно. – По крайней мере, здесь. Реальность переписана. Для всех остальных я всегда была твоей матерью.
Волна тошноты подкатила к горлу. Он вскочил, пробежал мимо Агаты и заперся в ванной. Его выворачивало наизнанку – не столько физически, сколько душевно. Когда приступ прошел, он долго стоял, опираясь о раковину, разглядывая свое отражение в зеркале. Лицо побледнело, черты заострились, но синяки и ссадины исчезли, словно их никогда не было.
Он совершил это. Он стер собственную мать из реальности. Из-за чего? Из-за школьных издевательств? Из-за стыда?
Чувство вины накатывало волнами, такими сильными, что темнело в глазах. Хотелось кричать, но крик застревал в горле. Хотелось плакать, но слезы не шли. Он сполз на пол и сидел там, обхватив колени руками, раскачиваясь взад-вперед, пока не услышал осторожный стук в дверь.
– Рома? – в голосе Агаты послышались смутные нотки беспокойства. – Ты в порядке?
– Да, – ответил он, хотя она явно понимала, что это ложь. – Всё нормально…
***
Следующие недели проходили как в тумане. Роман механически просыпался, шел в школу, выполнял домашние задания, отвечал на вопросы. Но всё словно через пелену.
В школе всё изменилось, как и обещала Агата. Макс и его компания, в новой реальности забывшие о той стычке, просто избегали его, бросая косые взгляды в коридорах. Одноклассницы пытались заговорить с ним, но он не отвечал. Учителя восхищались его успехами в музыке. Все вокруг завидовали его «крутой маме».
Крутая мама. Агата действительно производила впечатление, когда появлялась в школе на родительском собрании. Стильная, утонченная, с безупречными манерами. Директор школы лебезил перед ней, учителя улыбались, и даже сами ученики глазели на неё, как на кинозвезду.
Но Роман не мог смотреть на неё без острого приступа отвращения к себе. Каждый раз, когда она называла его «сыном», внутри что-то обрывалось.
Он почти не ел. Почти не разговаривал. Погружался в музыку, чтобы не думать. Играл, играл, играл – пока пальцы не немели, пока в глазах не темнело от усталости.
– Ты себя разрушаешь, – однажды вечером сказала Агата, когда нашла его за пианино в третьем часу ночи.
Он не ответил, продолжая играть ноктюрн Шопена.
– Рома, – она подошла ближе, – я могу помочь. Я знаю, что ты чувствуешь.
– Вы ничего не можете знать о человеческих чувствах, – отрезал он, впервые за долгое время обращаясь к ней напрямую. – Вы не человек.
Она не обиделась. Просто села рядом с ним на банкетку.
– Я могу забрать боль, – сказала она тихо. – Каждую ночь. Даровать тебе сны, где всё идеально.
Он должен был отказаться. Но усталость накопилась, чувство вины разъедало душу, и он едва заметно кивнул.
В ту ночь он впервые за долгое время спал без кошмаров. Вместо них – волшебный сон, где он выступал на балу в загадочном дворце, наполненном символами и сюрреалистической магией. Где под его музыку кружились призрачные пары, где у него была целая карманная вселенная, и он ощущал себя счастливым, как принц из сказки.
Где он – Ноктюрн.
Когда он проснулся, первой мыслью стало желание вернуться обратно. В тот идеальный мир.
С каждым днём просыпаться становилось всё труднее. Реальность казалась блеклой, бессмысленной пародией на жизнь, в то время как сны приобретали яркость и глубину, недоступные обычному существованию.
А Агата… Тем временем она изучала психологию. Фактически становилась психологом – с практикой, с клиентами, с репутацией. Её собственные методы делали её непревзойденным специалистом. Люди выстраивались в очередь, чтобы попасть к ней на приём.
– Зачем вам это? – спросил он однажды, когда застал её за чтением толстого тома по психоанализу.
– Я хочу понять, – ответила она просто. – Хочу понять вас, людей. Тебя.
Единственной ниточкой, связывавшей его с прошлым, с настоящей матерью, была старая книга сказок. Потрепанный том с выцветшей обложкой хранил тепло её рук и эхо её голоса. Агата никогда не трогала эту книгу, будто понимала, что это священная территория. Иногда по ночам, вернувшись из своих идеальных снов, он доставал её из-под подушки и просто держал, позволяя слезам беззвучно течь по щекам.
Видя, что город, в котором он родился и жил с настоящей матерью, усугубляет его состояние, Агата решилась на переезд – в маленький, тихий и уютный Зимнеградск. Здесь она находила клиентов ещё быстрее и фактически становилась местной знаменитостью, использующей уникальные методы. А он… С каждым днём всё сильнее подсаживался на эскапизм, который предлагала Агата.
Сны стали его новой реальностью, а реальность превратилась в тусклый, бессмысленный промежуток между ними.
Но глубоко внутри, в уголке сознания, не затронутом сделкой с потусторонним существом, он знал – никакие идеальные сны не заменят утерянного. И никакая иллюзия не смоет вины.
Он часто задумывался, что стало бы с его настоящей мамой, если бы она получила такие возможности. Если бы не пожар, не шрамы, не страх перед людьми.
Агата пыталась стать настоящей матерью. Роман видел ее усилия – в заботе о его здоровье, в поддержке его музыкального образования, даже в меньших проявлениях, вроде попыток приготовить его любимые блюда. Но несмотря на ее божественное происхождение и способности, что-то фундаментально неправильное чувствовалось в ее заботе. Как будто она играла роль по книге, не понимая глубинной сути. Агата могла копировать действия, но не воспроизвести чувства.
И чем сильнее она старалась, тем большее отвращение он испытывал – не к ней, а к себе. За то, что поддался искушению. За то, что был слаб.
Но потом снова становился Ноктюрном на Ткани Снов.
***
Три года спустя. Дождливый осенний вечер на мосту через Зимницу. Рядом с Романом стояла Аля – девушка, тоже пленённая Тканью Снов, которая пыталась стереть себя из реальности. Теперь она потрясённо слушала его исповедь. Её глаза широко раскрылись, губы слегка приоткрылись, словно она хотела что-то сказать, но не могла подобрать слов.
Роман закончил рассказ и взглянул на тёмную воду внизу, дрожа от холода. Однако ему было всё равно на такие мелочи, как возможная простуда.
Аля стала первым человеком, которому он доверил свою страшную правду. Первым после Агаты, кто узнал о его настоящей матери – той самой заботливой, любящей и несчастной женщине, пахнущей малиновым вареньем. Аля напоминала ему маму – такая же светлая, скромная, мягкая, вынужденная страдать из-за нестандартной по меркам общества внешности.
Кроме того, и она была связана с Тканью Снов. Их судьбы переплелись общим сном – в первый день знакомства в новой школе Роман и представить не мог, что вскоре их реальности объединятся в том месте, что эта девушка встретится с Ноктюрном и сразу покорит его сердце. Забавно, что всё это тоже произошло из-за него – или, точнее, из-за его картинно-счастливой версии и идеализированного «Я» Али. Они толкнули друг друга в ловушку, сами того не подозревая, а эта ловушка свела их сильнее любых приворотов.
– Ну вот, теперь ты знаешь, – произнёс Роман с усталой улыбкой. – Теперь можешь меня ненавидеть. Я заслужил.
Он пытался говорить легко, с иронией, но получилось не очень убедительно.
– Я продал собственную мать за красивую жизнь, – продолжил он, когда наступило молчание. – Поверь, для меня в аду уже заготовлен отдельный котёл. С подогревом.
Аля молчала ещё несколько секунд, затем сделала шаг к нему и, к его удивлению, взяла за руку. Её прохладные пальцы слегка дрожали.
– Тебе было тринадцать, – тихо сказала она. – Тринадцать, Рома. Ты был ребёнком, которого травили. Которого загнали в угол. Я не могу тебя за это ненавидеть. Я и сама такая же…