Тория Кардело – Прядильщица Снов (страница 66)
– Ларинский? – Мария Сергеевна напряженно выпрямилась. – Куда ты?
Роман не ответил. Даже не обернулся. Просто вышел из класса, тихо прикрыв за собой дверь.
Агата проводила его задумчивым взглядом, но не сделала попытки остановить. Лишь загадочно улыбнулась, будто знала что-то, неизвестное остальным.
Аля посмотрела на закрывшуюся дверь. Полина была его девушкой. Полина, которую все забыли. Если он тоже помнит, значит, страдает. Возможно, у него, явно знающего о Ткани Снов, тоже осталась какая-то вещь, напоминающая о её существовании. Как шарф у Али.
– Итак, дорогие мои, – голос Агаты стал ещё более мягким, обволакивающим, – сегодня я хочу поговорить с вами о том, как важны сновидения для нашей психики. Еще Зигмунд Фрейд говорил, что сны – это королевская дорога к бессознательному. Через сны мы можем познать свои самые глубинные страхи, желания, стремления.
Аля сидела, не слушая, сосредоточив всё внимание на двери, за которой исчез Роман.
Решение пришло внезапно. Аля собрала свои вещи, резко встала под недоумёнными взглядами одноклассников встала и быстро направилась к выходу.
– Кострова? – голос Марии Сергеевны был растерянным.
– Мне нехорошо, – пробормотала Аля, не оборачиваясь. – Можно выйти?
Не дожидаясь ответа, она выскользнула в коридор. Сердце билось быстро-быстро, ладони вспотели.
Что сказать Роману?
В пустом коридоре Аля достала из сумки золотистый шарф Полины. Мягкая ткань скользнула между пальцами, и на мгновение ей показалось, что она чувствует тепло одноклассницы, слышит её тихий смех. Справедливо будет отдать шарф Роману. Полина не хотела бы, чтобы он забыл её. Не хотела бы исчезнуть из его памяти. Аля быстро пошла к выходу из школы, сжимая шарф в руке.
Низкое октябрьское небо, затянутое тяжелыми облаками, казалось, висело прямо над крышами типовых панелек. Школьный двор – растрескавшийся асфальт, голые деревья с редкими желтыми листьями, скамейки с облупившейся краской – выглядел так же уныло, как и весь этот маленький городок.
Воздух пах сыростью, прелыми листьями и дымом – где-то жгли мусор. Ветер гнал по асфальту мокрые обертки от конфет и окурки. Вдалеке слышался приглушенный шум редких машин и лай собак.
Роман шел через школьный двор, засунув руки в карманы. В ушах – неизменные наушники, воротник пиджака смялся, а в плечах различалось очевидное напряжение. Его темная фигура на фоне серого пейзажа казалась четким штрихом на размытой акварели.
Аля побежала через двор, чувствуя, как холодный ветер бьет в лицо, как мелкие капли дождя оседают на волосах и одежде. Её кроссовки чавкали по лужам, разбрызгивая грязную воду.
– Роман! – крикнула она, но ветер унес её голос.
Аля догнала его у ворот школы и, задыхаясь от бега, схватила за рукав. Роман резко дернулся, будто от удара током, и обернулся. Одним движением вытащил наушник из уха. В бледном, слегка заострившемся лице прочиталось напряжение. Глаза, напоминающие глубокое море, взглянули на неё настороженно, почти враждебно.
Аля, тяжело дыша, протянула ему золотистый шарф Полины:
– Ты помнишь её?
Роман не взял шарф. Его взгляд скользнул по мягкой ткани, и в глазах мелькнул ужас – чистый, искренний ужас, от которого у Али по спине пробежали мурашки.
– Помнишь? – повторила она тише, не опуская руки с шарфом.
Роман медленно кивнул. Одно короткое движение головой, но в нем было столько боли, что у Али сжалось сердце.
– Это её шарф, – сказала она, протягивая ткань ближе к нему. – Я думаю, она хотела бы, чтобы он был у тебя. Вы же… вы же встречались.
Роман не шевельнулся. Его лицо снова напомнило застывшую маску, только в глазах двигалось что-то живое и мучительное.
– Возьми, – почти шепотом произнесла Аля. – Пожалуйста. Я не хочу, чтобы он был у меня. Он напоминает… напоминает о том, что произошло.
Усилившийся ветер подхватывал мелкие листья и пыль, закручивая их в маленькие вихри у их ног. Капли дождя становились крупнее, холоднее, словно природа отражала внутреннее состояние обоих.
– Не возьму, – наконец произнес Роман. Его голос прозвучал непривычно низко и глухо, с хрипотцой. – Он должен остаться у тебя.
Он сделал шаг назад, и капля дождя скатилась по его щеке, словно слеза.
– Но почему? – Аля опустила руку с шарфом. – Ты же любил её.
– Я всегда буду помнить, – ответил Роман, и в его голосе прозвучала такая горечь, что Аля вздрогнула. – И ты тоже не забывай. И не делай так никогда.
Их взгляды встретились – её растерянный и его отрешённый, но полный какой-то давней, глубокой боли. В этот момент между ними словно проскочила искра понимания, молчаливого соучастия в общей тайне.
Аля заметила, как нервно дергается мышца на щеке, как пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются. В нем было столько сдерживаемой силы, столько невысказанного горя, что Аля невольно отступила на шаг, чувствуя себя слишком маленькой, слишком незначительной перед лицом такой боли.
Она кивнула, сжимая шарф в руке. Что-то в словах Романа заставило её задуматься. «Не делай так никогда».
О чем он? О самоубийстве? О Ткани Снов? Об Агате?
Аля повернулась и пошла прочь, испытывая странную отрешенность от происходящего. Мир вокруг становился размытым, нечетким, словно она смотрела на него сквозь запотевшее стекло. Звуки приглушались, цвета тускнели. Дереализация – так, кажется, называла это Агата в какой-то из своих статей.
Шаги по мокрому асфальту, капли дождя на лице, холодный ветер, пробирающийся под куртку – всё это ощущалось словно через слой ваты. Нереальное. Ненастоящее.
– Аля…
Голос Романа – негромкий, почти потерявшийся в шуме дождя – догнал её, но она не обернулась. Не заметила, что он впервые назвал её по имени. Не поняла, что в этом оклике таилось что-то важное, что-то, способное изменить всё.
Аля брела по знакомым улицам, не разбирая дороги. Обшарпанные хрущевки с выцветшими балконами, серые панельки с облупившейся штукатуркой, однообразные дворы, где на пожухлой траве стояли старые автомобили – всё это сливалось в унылую картину городской окраины. Ветер доносил запахи влажной пыли, прелых листьев и чего-то горького, химического.
Она свернула во двор одной из пятиэтажек – старый двор с облезлыми скамейками, где всегда сидели пенсионеры, с жестяной горкой, изъеденной коррозией, и качелями, проржавевшими до оранжевого цвета. Асфальт пестрел детскими рисунками, почти стертыми недавним дождем, а рядом с подъездом торчали покосившиеся железные столбики с натянутыми между ними бельевыми веревками.
Качели. Два потрескавшихся деревянных сиденья на ржавых цепях. Она опустилась на одно из них, все еще сжимая в руке шарф Полины. Мокрая от дождя доска неприятно холодила через тонкую ткань брюк. Пахло мокрым деревом, ржавчиной и мылом от шарфа.
Что-то в этих качелях, в их скрипе, в их унылом покачивании на ветру вдруг всколыхнуло в ней воспоминания, поднявшееся из глубин памяти, как пузырьки воздуха со дна темного озера. Она бывала здесь раньше. Часто. Очень давно.
Аля легонько оттолкнулась ногами от земли, и качели скрипнули, будто жалуясь. И этот звук был таким знакомым, таким родным… Он отозвался где-то глубоко внутри, задев давно молчавшую струну.
Бабушка. Конечно. Бабушка жила здесь, в этой панельке с облупившейся краской и вечно неработающим лифтом, с подъездом, пропахшим кошками и жареной картошкой. Алю приводили к ней каждые выходные, пока бабушка была жива. И они всегда, в любую погоду, даже зимой, выходили на эти качели. Бабушка подталкивала её, разгоняя качели, и пела тихие, протяжные песни своего детства.
– Выше, бабушка, выше! Я хочу до неба долететь! – тонкий голосок маленькой Али дрожал от восторга и предвкушения.
– Ишь ты, егоза! Давай до облачка для начала, а потом уже и до неба доберемся! – бабушка тепло засмеялась, подтолкнув качели шершавыми руками.
Аля закрыла глаза, позволяя воспоминаниям окутать её, как теплое одеяло. Запах бабушкиных духов – простой, сладковатый, немного похожий на ваниль с корицей, дешевый, как все советские ароматы, но такой родной. Чуть морщинистые руки с выступающими венами, и шершавыми, как наждак, ладонями. Серый пуховый платок, всегда пахнущий нафталином после зимнего хранения, с аккуратно выложенной бахромой.
Качели скрипели ритмично, убаюкивающе. Сквозь закрытые веки Аля ощутила, как последние лучи скудного октябрьского солнца прорвались через тучи и мягко коснулись лица, словно благословение давно ушедшей бабушки. Где-то вдалеке забренчала гитара – видимо, на лавочке у соседнего подъезда собрались местные подростки. Двор наполнился звуками вечера: хлопанье подъездных дверей, крики детей, возвращающихся из школы, гудки редких машин, лай соседской собаки. Кажется, жизнь продолжалась. Обычная, серая, монотонная жизнь провинциального городка, где никогда не происходило ничего примечательного.
Аля не приходила в этот двор ни разу после отъезда из Зимнеградска – за десять лет это место почти испарилось из её памяти, стало случайным мимолётным образом в тумане времени, прямо как Полина после смерти. Но сегодня ноги сами привели её сюда, к этим детским качелям, которые теперь казались такими маленькими.