Тория Кардело – Прядильщица Снов (страница 60)

Аля кивнула, не в силах произнести ни слова. Её горло сжалось, словно в тисках, а тело двигалось как будто само по себе, без участия сознания. Она прижимала к груди золотистый шарф Полины, как священный артефакт, способный защитить от хаоса реальности.

Коридор школы, ещё недавно казавшийся бесконечным, теперь слился в одно размытое пятно. Звуки доходили с задержкой, цвета приглушались, тени на стенах принимали причудливые, угрожающие формы.

Школ вдруг снова стала чужой, незнакомой, зловещей. Классы за закрытыми дверями, где только что начался новый урок, мерцающие лампы – всё скрывало невидимую угрозу.

Это напоминало сон – дурной, кошмарный сон, от которого невозможно проснуться. Сон, где Полина Лунёва – высокомерная, недоступная, презирающая всех «королева» – вдруг оказалась человеком. Сломленным, отчаянным, готовым на самолично уйти из этого мира.

Человеком, который, возможно, умирал прямо сейчас, пока она бежала по коридору в поисках помощи.

Сон, где смерть оказалась не романтичным переходом в другую реальность, а грязным, мучительным, унизительным процессом. Процессом, который она сама планировала для себя всего несколько часов назад.

«Я могла бы быть на её месте», – туманная мысль мелькнула где-то на краю сознания. «Я могла бы лежать там, захлёбываясь собственной рвотой, теряя кровь, пытаясь сказать последние слова кому-то, кто, возможно, даже не поймёт их значения».

И всё же… шарф в её руках был реальным. Тёплым. Странным. И надпись «Тянись к звёздам даже во снах» – тоже. Какая ирония.

Мир вокруг Али раскололся на части, как разбитое зеркало. Реальность больше не была монолитной, однозначной, понятной. Она стала зыбкой, текучей, полной тайн и возможностей.

Может быть, Агата не лгала. Может быть, Ткань Снов действительно существовала. Может быть, там, за гранью этого мира, было что-то ещё – более яркое, более настоящее, более… живое.

Но стоила ли эта возможность такой цены? Стоила ли она мучений умирающего тела, отчаяния близких, ужаса в глазах тех, кто становился свидетелем этой агонии?

Сердце Али сжалось от внезапной острой боли – не физической, а душевной. Такую боль она не испытывала никогда раньше. Боли за Полину, за её отчаяние, за её одиночество, которое привело её к этому страшному решению. Боли за себя – за то, что она сама была так близко к этому же выбору. Боли за всех тех, кто, как они, оказался на краю.

На автопилоте она дошла до медицинского кабинета. Каждый шаг давался с трудом, словно её ноги завязли в вязкой субстанции. Время растянулось резиновой лентой, секунды ощущались часами, минуты – вечностью.

Постучала. Костяшки пальцев болезненно ударились о деревянную поверхность двери, и этот звук эхом отдался внутри черепа. Открыла дверь. Увидела недоумевающее лицо школьной медсестры Елены Павловны, немолодой женщины с усталыми глазами и вечно сжатыми губами. На полке за её спиной стояли десятки пузырьков с лекарствами, банки с бинтами, коробки с шприцами. Свет от настольной лампы бросал резкие тени на её лицо, делая его похожим на театральную маску – одна половина освещена, другая в тени.

– В туалете, – Аля не узнала собственный голос, словно говорил кто-то другой, используя её горло, её язык, её губы. – Полина. Таблетки. Скорая едет.

Короткие, рубленые фразы – всё, на что она была способна сейчас. Язык казался распухшим, неповоротливым, чужеродным объектом во рту. Горло сжималось, не пропуская воздух, будто невидимая рука стискивала его всё сильнее.

Медсестра не стала задавать вопросов. Её лицо мгновенно изменилось – от обычной профессиональной усталости к собранной тревоге. Она схватила потёртую сумку с красным крестом и выбежала из кабинета, на ходу бросив Але:

– Найди классного руководителя!

Она нашла Марию Сергеевну в учительской – небольшой комнате, заставленной старыми шкафами с пожелтевшими от времени книгами и папками. Воздух там всегда казался затхлым, с примесью табачного дыма (хотя курить в школе запрещалось) и дешёвого кофе из автомата в углу.

Классная руководительница сидела за общим столом, проверяя тетради; стопка исписанных неровным почерком листов высилась перед ней маленькой горой.

– Мария Сергеевна, – голос Али дрожал, срывался, словно несмазанная дверная петля. – Там… там Полина…

Она что-то объяснила ей – Аля сама не помнила, что именно говорила. Образы, слова, фрагменты фраз складывались в бессмысленную мозаику. «Таблетки», «туалет», «кровь», «скорая» – отдельные слова вылетали изо рта, как испуганные птицы из клетки, бились о стены учительской, о книжные шкафы, о недоумевающие лица других преподавателей, случайно оказавшихся свидетелями этой сцены.

Она видела только, как менялось лицо учительницы – от удивления к тревоге, от тревоги к ужасу. Морщины на лбу Марии Сергеевны стали глубже, губы сжались в тонкую линию, а глаза расширились от ужаса.

– Господи, – в этом слове было столько отчаяния и бессилия, что Аля невольно поёжилась. – Господи, только не это.

Учительница вскочила, опрокинув стул. Ручка выпала из её руки на раскрытую тетрадь, оставив на чистой странице кроваво-красную кляксу. Остальные учителя засуетились, загудели встревоженным ульем, задавая вопросы, на которые никто не отвечал.

А потом Мария Сергеевна бежала по коридору, а Аля брела за ней – всё так же сжимая шарф, всё так же в странном, отрешённом состоянии, словно душа отделилась от тела и наблюдала за происходящим со стороны. Звуки доносились приглушённо, как сквозь толщу воды. Цвета казались тусклыми, размытыми; палитра Зимнеградска, города, который, казалось, всегда существовал в режиме пасмурного дня, сейчас стала ещё более блёклой, почти монохромной.

Когда они вернулись к туалету, уже прибыла скорая помощь. Люди в белых халатах – двое мужчин и женщина средних лет – суетились над Полиной; её уложили на пол, предварительно постелив одноразовую простыню. Один из врачей делал ей искусственное дыхание – ритмичные движения, вдох-выдох, вдох-выдох. Другой доставал ампулы из чемоданчика – тонкие стеклянные пробирки с прозрачной жидкостью внутри. Третий накладывал жгуты на руки, чтобы найти вену для капельницы.

Рядом стояла школьная уборщица. На её рабочем халате расплылись тёмные пятна; лицо побелело, словно присыпанное мукой, глаза расширились, взгляд стал отсутствующим, а губы шевелились в беззвучной молитве.

– Как она? – голос Марии Сергеевны дрожал, срывался.

Женщина-врач коротко покачала головой, не отрываясь от работы.

– Состояние тяжёлое. Большая доза. Внутреннее кровотечение, возможен отёк лёгких.

Короткие, рубленые фразы ударами ножа отзывались болью в сердце Али. Она стояла в дверях, не в силах оторвать взгляд от Полины, распростёртой на полу школьного туалета, как сломанная кукла, которую небрежно отбросил жестокий ребёнок.

Её лицо, её тело, казавшееся Але воплощением совершенства, сейчас выглядели чужими, неестественными. Глаза были закрыты, но веки подрагивали, словно ей снился кошмар. Губы – синюшные, потрескавшиеся, с пеной в уголках. Кожа – бледная, почти прозрачная, с мраморной сеткой вен на висках и шее.

«И ради чего? Ради призрачной надежды на что-то лучшее за гранью этого мира? Что смерть – это не конец, а просто… дверь? Дверь на Ткань Снов, куда её проведёт загадочная Агата с её странными глазами и гипнотическим голосом?»

Врачи аккуратно погрузили Полину на носилки, пристегнули ремнями, подключили капельницу, надели кислородную маску. Её тело выглядело таким безвольным и бесплотным, словно оттуда ушла вся жизненная сила.

Один из медиков – худощавый мужчина с заметной щетиной и усталыми кругами под глазами – что-то говорил директрисе, тоже прибежавшей на шум. Какие-то медицинские термины, фразы о состоянии, о шансах, о необходимых процедурах.

Аля не вслушивалась в слова. Они омывали её, как волны, но не проникали в сознание. Она смотрела на лицо Полины – восково-белое, с заострившимися чертами, будто уже не из этого мира.

«Пожалуйста», – мысленно просила Аля, сама не зная кого – Бога, в которого не верила; Вселенную, которая не слышит; Судьбу, которая не прощает ошибок. – «Пожалуйста, пусть она выживет. Пусть это будет не так. Не так всё должно заканчиваться».

Слова складывались в безмолвную молитву, неумелую, неуклюжую, но идущую из самой глубины души. Слова-мольба, слова-заклинание, слова-обещание.

«Я не буду прыгать. Я останусь. Только пусть она выживет».

Полину вынесли из школы, погрузили в машину с красными крестами на боках, с мигалками на крыше, с особым запахом медикаментов, который всегда ассоциируется с болью, страхом, надеждой.

Двери захлопнулись с глухим стуком; от пронзительного, тревожного звука сирены у Али заложило уши.

И всё. Полина Лунёва исчезла. Может быть, навсегда.

Машина скорой помощи растворилась в сыром тумане, окутавшем улицы Зимнеградска. Только красные отблески мигалок ещё какое-то время мерцали в октябрьской мгле, словно прощальный сигнал из другого мира.

***

Звонок на следующий урок уже прозвенел, но Аля не пошла в класс. Какой смысл сидеть на математике после случившегося с Полиной? Цифры, формулы, уравнения – всё это выглядело таким бессмысленным и незначительным перед лицом смерти. Или почти-смерти? Она не знала, выживет ли Полина, но почему-то уже думала о ней в прошедшем времени. И завидовала одноклассникам, которые спокойно учились в тот момент и находились в наивном неведении.