Тория Кардело – Прядильщица Снов (страница 100)
Но контроля не было. Только страх, тяжелый и вязкий, как смола, заполнял каждую клетку тела. Аля знала его еще с детства – неизвестность, собственная неполноценность, страх остаться одной. Он принимал новую форму, но суть его оставалась неизменной.
Аля подошла к псише и заглянула в зеркало, готовая увидеть собственное искаженное отражение – может быть, постаревшее лицо или свою настоящую полную фигуру, а может, что-то совсем иное, нечеловеческое.
Ничего. Пустое стекло. Оно не отражало ни её, ни комнату за спиной. Только ровная серебристая поверхность, тусклая и безжизненная, как глаза слепца.
Сердце замерло на мгновение, чтобы затем забиться с удвоенной силой. Отражение отсутствовало – словно её не существовало. Словно она призрак, пустота, ничто. Словно она окончательно исчезла из реальности, не оставив даже образа в зеркале.
Не хотелось, но пришлось прикоснуться к стеклу, чтобы почувствовать хоть что-то, подтвердить собственное существование. Оно оказалось теплым, почти горячим, как кожа больного лихорадкой. И липким, будто покрылось тонким слоем невидимой слизи, которая осталась между пальцами, даже когда она убрала руку. Аля вытерла ладонь о платье, морщась от отвращения и страха.
И нащупала не тонкий шелк, а жесткую, будто грубая бумага, ткань. Более того, платье меняло цвет – из изумрудно-зеленого становилось бледно-серым, безжизненным, как пепел.
Что-то надрывно скрипнуло за спиной – от этого болезненного, неприятного звука свело зубы. Обернувшись, Аля увидела, как крышка музыкальной шкатулки медленно поднялась сама по себе: неужели внутри пряталась невидимая рука? Мелодия стала громче, но при этом еще больше исказилась.
Внутри шкатулки не было ни танцующей балерины, ни традиционного механизма. Вместо этого – крошечная копия комнаты с миниатюрной фигуркой на диване. Она поворачивала голову и смотрела на Алю пустыми глазницами.
Страх комком встал в глотке и мешал дышать. Аля не могла здесь оставаться. Не могла смотреть, как ее кукольная версия медленно вставала с диванчика и начинала двигаться в такт искаженной мелодии, точно повторяя все движения.
Но если это кошмар, то слишком осязаемый, слишком подробный, с запахами и текстурами, которые невозможно выдумать. Аля выбежала из комнаты, чувствуя, как платье цеплялось за что-то – возможно, за руки кукол, протянутые из-под дивана. Но оборачиваться и проверять как-то не хотелось.
Рывком она открыла дверь, вылетела в коридор и захлопнула замок; грохот эхом отдался в пустоте.
Прислонившись к двери спиной, Аля попыталась отдышаться, но с каждым вдохом в ее легкие вторгались новые запахи – уже не цветочная гниль, а что-то более глубокое, сырое, похожее на зловоние затопленного подвала.
Коридор дворца растянулся перед глазами, но теперь стал слишком длинным и узким, а потолок словно опустился. На стенах висели те же картины с пугающей символикой – мужчина, разрывающий цепи; женщина перед зеркалом; ребенок, тянущийся к луне. Они следили за ней и поворачивали головы, когда она проходила мимо.
По коридору сновали пары в нарядных платьях и строгих фраках – те же гости, что она видела во дворце раньше. На первый взгляд – все как обычно. Роскошные наряды, драгоценности, сверкающие в свете люстр, учтивые улыбки и светские беседы.
Но что-то было не так. Присмотревшись внимательнее, Аля заметила детали, ускользавшие раньше. Гости перемещались слишком медленно, словно плыли в густом сиропе или тумане. Их конечности двигались с запозданием, как на смазанных фотографиях, а неподвижные, застывшие улыбки приклеились к лицам. Пустые глаза взирали в одну точку.
Свет люстр неестественно мерцал: то вспыхивал слишком ярко, заставляя морщиться и прикрывать глаза, то почти полностью угасал, погружая коридор в сумерки. В таком освещении фигуры гостей превращались в призраков.
И вместо музыки из бального зала слышался тот же мотив из шкатулки – искаженная колыбельная из детства Али. Она доносилась словно отовсюду – из стен, из пола, из самого воздуха. Но сейчас добавился новый элемент – тихий женский голос пел с неправильными интонациями, растягивая некоторые слоги и проглатывая другие.
Голос казался знакомым, но Аля не могла вспомнить, где его слышала. Он был выше и мелодичнее, чем у мамы. И в то же время в нем узнавалась наигранная весёлость, скрывающая тоску и раздражение.
Приглядевшись к проходящим мимо гостям, Аля заметила новые детали. У женщины в голубом платье, похожем на водопад из шелка, на шее выделялось темное пятно, напоминающее ожог. Оно пульсировало и шевелилось, как живое. Слишком длинные и тонкие, как восковые свечи, пальцы мужчины в строгом фраке почти доходили до колен. Юная девушка в розовом платье, кружившаяся на месте, смотрела на Алю глазами разного цвета: один – карий, теплый, живой; а другой – молочно-белый, слепой. Расширенный зрачок не реагировал на свет.
«Они все искажены. Все нереальны».
Картины на стенах снова изменились. Теперь они показывали людей с нечеловеческими чертами. Женщину с размытым цветовым пятном вместо лица, как на испорченной фотографии. Мужчину с просвечивающими сквозь кожу внутренностями – сердце пульсировало в такт колыбельной, легкие раздувались и опадали, кишечник извивался, как клубок змей. Ребенка с неестественной улыбкой – за губами виднелись не зубы, а новый ряд губ, и за ними еще один, и еще.
Весь мир замедлился, словно время растягивалось и деформировалось. Воздух пах медью и гнилью, на языке оседал привкус пепла и соли, как от горелой бумаги, пропитанной слезами.
Аля бежала вперед, к бальному залу; искаженная мелодия становилась громче и отчетливее с каждым шагом. Проходящие мимо гости смотрели сквозь нее пустыми глазами – не видели, не узнавали, как призрака или пустое место.
Аля попыталась ухватиться за стену, но ладонь сразу утонула в ней, словно в мягкой глине или тесте. Материал пугающе пульсировал под пальцами. Она отдернула руку, морщась от ужаса и отвращения, но на кончиках пальцев все равно остался серый пепел. Аля вытерла руку о платье, но пепел не стирался – наоборот, растекался чернилами, оставлял серые разводы на ткани и коже.
Но чьи? Её? Или этого места? Или самой прядильщицы снов?
Колыбельная звучала громче, настойчивее. Голос теперь не убаюкивал, а звал, манил к себе.
Звуки искажались, смешивались с шепот, складывались в слова, которые Аля теперь могла разобрать:
Это был голос Розы? Или Астры? Или кого-то нового? Он пел отовсюду и ниоткуда, словно сама реальность говорила с ней.
В конце коридора Аля наконец увидела приоткрытые дубовые двери бального зала. Откуда-то тянуло цветами и кровью.
Этот голос она уже слышала. Голос существа, которое предложило ей сделку, так похожий на её собственный.
Голос девушки, в теле которой она в тот момент находилась.
Страх сковывал движения, но Аля заставила себя идти вперед.
Каждый шаг – борьба с инстинктом самосохранения, требующим бежать, спрятаться, исчезнуть. Но она не могла. Не сейчас, когда оказалась так близко.
– Я не боюсь тебя, – прошептала она в пустоту коридора, не уверенная, услышат ли ее. – Я найду символы надежды. Я найду Романа. И выберусь отсюда.
Она подошла к дверям бального зала, чувствуя, как дрожат колени и немеют пальцы. Музыка стала оглушительной, колыбельная превратилась в похоронный марш, голоса слились в какофонию звуков.
Аля толкнула двери, и они распахнулись с тяжелым скрипом, словно не отворялись сотни лет.
Бальный зал был почти таким же, каким его помнила Аля. Высокий купол, расписанный мифологическими сценами, словно хранил в себе тайны давно ушедших эпох. Хрустальные люстры отбрасывали тысячи бликов, но в этом сиянии не чувствовалось ни капли жизни – оно казалось мертвенным блеском льда под зимним солнцем. Узорчатый мраморный пол блестел в свете свечей, но его красота была обманчива.
Пары, танцующие вальс, двигались слишком медленно, механически и безжизненно. Улыбки застыли, глаза ничего не выражали. Они кружились и кружились, повторяли одни и те же движения в бесконечном танце.
На сцене, где раньше сидел оркестр, теперь стояли десятки музыкальных шкатулок. Все они были открыты, и из каждой доносилась та же самая мелодия детской колыбельной, но каждая играла в своем ритме, с искажениями; от этой фальши болели уши и кружилась голова. Запах духов теперь стал тошнотворно-сладким, как у гниющих фруктов. Свет люстр резал глаза.
Это место было искаженным, неправильным отражением бального зала, словно кто-то взял прекрасную иллюзию и вывернул наизнанку, обнажив все самое страшное, что скрывалось за ней.
– Ноктюрн! – позвала Аля, и её голос прозвучал глухо, как сквозь толщу воды. – Ноктюрн, ты здесь?
Никто не ответил. Танцующие пары продолжали кружиться с застывшими, безжизненными лицами. Из музыкальных шкатулок по-прежнему лилась жуткая мелодия.