Тори Телфер – Леди-убийцы. Их ужасающие преступления и шокирующие приговоры (страница 25)

18 октября было воскресенье, и в Москве выпал первый снег, однако это никого не остановило. Толпы людей пришли на Красную площадь поглазеть на «бесчеловечную вдову». В полдень Дарью вывели из камеры и привязали к столбу на эшафоте. На шее висела табличка: «Мучительница и душегубица». Пока зачитывали приговор, от нее ни на шаг не отходил охранник. По слухам, один потрясенный зритель сообщил, что глаза у Дарьи были «не от мира сего». Час спустя женщину увели в кандалах.

Приговор не был особенно кровожадным, только отбывать наказание было суждено долго и в ужасном одиночестве.

Женщину поместили в подземную тюремную камеру, названную покаянной, куда допускались только монахиня и смотритель. Света совсем не было, и только во время приема пищи разрешалось зажигать свечу. Так она и просидела в полной темноте одиннадцать лет. Помимо обедов было лишь одно занятие: каждое воскресенье ее отводили к небольшому окошку храма послушать литургию.

О чем она думала, каждое воскресенье слушая молитву проповедника: «Господи Боже, приведший все из ничего в бытие и сотворивший человека по образу и подобию Своему. Благослови нас и Твои дары, коими Ты одарил род людской»? Испытывала ли хоть что-нибудь к людям, созданным «по образу и подобию Божиему», чьи судьбы поломала? Когда в литургии пелось о грехе и зле, об очищении от грехов, думала ли она о себе? Или просто стояла в темноте, мыслями далеко, с расширенными от постоянного мрака зрачками?

Ужасная Дарья. Она настолько впитала крепостнический порядок, что, возможно, искренне считала себя в глазах Господа благодетельной, расправляясь с чудовищными, презренными, второсортными душами. Весь ее мир кричал о превосходстве: она слушала выступления крепостных оркестров, вздыхала на балетах крепостного театра и видела, как крепостных наказывают даже за попытку осудить хозяина. Даже любимая церковь, судя по всему, не считала, что с крепостным правом что-то не так. Трактат об обязанностях пастыря от 1776 года «фактически игнорировал существование крепостничества».

Историк Ричард Пайпс, говоря о русской церкви, обрисовал проблему еще более наглядно: «Ни одна ветвь христианства не относилась с таким равнодушием к проявлениям социальной и политической несправедливости»[19]. Молчание духовенства говорило само за себя: крепостные для нас ничего не значат, ничего не значат для Господа. Они ничто.

Так что Дарья просто развила установки до логического предела. Если крепостные ничего из себя не представляют, если они низшая форма жизни, если это она имеет ценность (а еще поддержку со стороны закона и любовь церкви), выходит, можно делать с ними, что пожелает. Ей казалось, будто она имеет полное право на их труд, их кровь и, возможно, даже их души.

Но, конечно, она не убила всех. Она не была богиней.

Пока она чахла под землей, пережившие ее гнев крестьяне прозвали ее Салтычихой.

Это прозвище стало своего рода маленьким социолингвистическим бунтом. Аристократы никогда бы не стали называть друг друга такими пренебрежительными словами, поэтому само существование прозвища указывает на то, что оно дано крепостными. Салтычиха – подходящее имя для простой деревенской женщины, грубоватой и неотесанной. Дарья пришла бы в ужас, узнав, во что превратили ее благородное имя. Тот факт, что прозвище прижилось (а столетие спустя даже появилось во введении к роману «Война и мир»), можно считать маленькой победой душ.

В 1779 году Дарью перевели в каменную келью с небольшим зарешеченным окном. Ходили слухи, будто она родила ребенка от караульного солдата, хотя к тому времени ей уже было под пятьдесят. Москва про нее не забыла. Ее звали «уродом рода человеческого», «совершенно богоотступной душой», а особенно любопытные дети пытались заглянуть в окошко и хотя бы мельком увидеть гнусную Салтычиху. Когда они это делали, та рычала и плевалась в них, тем самым подтверждая слухи о зверской жестокости и лишний раз доказывая: женщина до сих пор не раскаялась в преступлениях. Насколько нам известно, раскаяния не последовало и после.

В общей сложности Дарья Николаевна Салтыкова провела в заключении тридцать три года, вплоть до своей смерти 27 ноября 1801 года.

Однажды, когда она уже была в преклонном возрасте, ее посетил статский советник. Возможно, ему было любопытно, сохраняют ли представители дворянства благородство после десятилетий в заточении. Он отметил, что Дарья располнела и «каждое движение теперь выдавало ее безумие». После долгих лет блуждания во тьме она уже не была хозяйкой самой себе.

Ледышка Анна

Анна Мари Хан

Одним летним днем 1937 года в поезд, направлявшийся на запад, в Колорадо-Спрингс, сели представители трех разных поколений: симпатичная блондинка тридцати одного года, подросток с лицом херувима и очень больной старик. Мальчик сновал туда-сюда по проходу, таская старику стаканы с холодной водой. Тот явно страдал от жажды, недовольно брюзжал и периодически проваливался в беспокойный сон.

Затем мальчишка решил заняться чем-то поинтереснее. Он завалился на свое место и начал рисовать. Какое-то время он работал, а по завершении показал старику готовый рисунок: изображение черепа.

Больной старик уставился на картинку с выражением ужаса в глазах. «Ведьмы! – закричал он, схватив листок и вздернув его над головой. – Ведьмы!» Мальчик прыснул, и вскоре весь вагон смеялся над перепуганным мужчиной. Осознав, что никто не собирается ему помогать, тот сложил листок с рисунком и сунул в карман. Он засыпал, и просыпался, и снова засыпал, будто изо всех сил пытаясь сбежать из мучившего его кошмара.

Любовь с первого взгляда

У Анны Мари Хан было сказочное, беззаботное детство, но сказка резко оборвалась, когда слишком быстро навалилась взрослая жизнь. Когда таинственный возлюбленный разбил ей сердце. Во всяком случае, в этом всех пыталась убедить сама Анна. Она родилась в 1906 году в идиллическом баварском городке Фюссен, притулившемся у подножия Альп и славившемся мастерами по изготовлению скрипок. Ее отец, Георг Фильзер, мастерил мебель. Семья была набожной и уважаемой, жили они в достатке. Анна была младшей из двенадцати детей, хотя пятеро из них умерли. Скорее всего, ее обожала и баловала вся семья. Мать, Кати, всегда признавала, что Анна была ее любимицей.

Однажды в этом причудливом немецком городке появился некий Макс Мачеки. Он был известным венским врачом и работал над лекарством от рака – «один из величайших докторов во всем мире». А еще был красив, как кинозвезда. Он красиво ухаживал за 19-летней Анной; они кружились в танце, а он нашептывал ей в уши романтические обещания. «Это была любовь, о которой мечтает каждая девушка. Любовь с первого взгляда, – рассказывала Анна. – Я была с ним счастлива». Мачеки божился, что женится, и в конце концов девушка, поверив в эту идеалистическую сказку, оказалась в его постели. А почему бы и нет? Она была уверена в его чувствах и с восторгом рисовала картины совместного будущего. Однако, узнав о беременности Анны, Макс Мачеки неожиданно передумал. Он сказал, что у него есть другая женщина – в Вене его ждет жена. «На меня будто небо упало, – говорила Анна. – Я не умерла, но оно погребло меня под собой и сломало на части».

История была откровенной и поэтичной. Вот только есть нюанс. В Вене никогда не существовало врача по имени Макс Мачеки.

Этот доктор оказался плодом воображения, призраком, прикрытием для обычного человека. Однако ребенок был более чем реальным. Узнав, что Анна в положении, ее консервативные родители готовы были сгореть от стыда. В их маленьком набожном городке скрыть подростковую беременность было невозможно. Как только родился сын, Оскар, семья решила, что дочери лучше убраться с их глаз долой – и уехать в Америку.

Анна даже рада была их покинуть: ей девять долгих месяцев приходилось терпеть сплетни. «Я больше не могла слушать, что говорят о моем горе», – вспоминала она. Два года ушло на получение визы, и в возрасте двадцати двух лет она уехала. Сына оставила с родителями: сперва нужно закрепиться за границей. Наверное, расставание с Оскаром оказалось мучительным. Женщина признавалась: «Единственной радостью в моей жизни был мой мальчик».

Анна до конца своих дней отзывалась о докторе Максе Мачеки с большой нежностью. Возможно, ей нравилось, какой образ она создала себе данной историей: мечтательная, невинная, сексуально привлекательная девушка в пучине страстной любви с иностранцем. Жертва. Сказка об отце Оскара – один из самых кинематографичных ее обманов (секс и лекарство от рака, только представьте!). В то же время это и самая невинная ложь. Из-за нее, по крайней мере, никто не умер.

Америка!

Родители профинансировать поездку не могли, поэтому Анна написала своему дяде Максу Дёшелю, жившему в Цинциннати, и попросила дать денег в долг. Не сказать чтобы дядя с племянницей оказались близки. До этого она ни разу ему не писала. Тем не менее тот отправил ей 236 долларов и стал ждать приезда, хотя ничего о ней не знал. Впоследствии Анна хвалилась: он отправил ей 16 тысяч долларов – совершенно запредельную сумму. Впрочем, она всегда лукавила в вопросах денег.

Анна приехала в Цинциннати в феврале 1929 года – «красивая блондинка», неплохо владевшая английским. Почти сразу она слегла со скарлатиной и проболела несколько месяцев, но к апрелю поправилась и вышла на работу в отеле. Стоило начать зарабатывать, как ее поведение резко изменилось. Доходы совершенно сбивали чету Дёшелей с толку. «Она вполне была способна удовлетворить любые финансовые потребности», однако отдавать долг не торопилась. Женщина покупала дорогие вещи, но особенно про них не распространялась, будто хотела скрыть тот факт, что «для гувернантки они слишком роскошные». Даже заявила Дёшелям, что занялась строительством дома, хотя это было просто безумием. Откуда деньги на это? Но к черту логику: Анна хотела создать образ человека, способного построить себе дом, если захочет.